Главная / Стихи / Проза / Биографии

Поиск:
 

Классикару

Девять рассказов (Леонид Андреев)


Страницы: 1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27 


- Будет, - кричал он, но они не слыхали. Наконец понемногу стихли.

- Будет! - еще раз крикнул он. - Стойте. Я вам еще штучку покажу.

- Оставь их! - говорила Люба, вытирая кулаком слезы. - Их всех надо выгнать!

- Испугалась? - повернул он лицо, еще дрожащее от хохота. - Честности захотелось? Глупая, - тебе все время только ее и хочется! Оставь меня!

И, не обращая больше на нее внимания, он обернулся к тем, встал, высоко поднял руки:

- Слушайте. Погодите. Я сейчас вам покажу. Смотрите сюда, на мои руки.

И, настроенные весело и любопытно, они смотрели па его руки и послушно, как дети, ждали, разинув рты.

- Вот, - он потряс руками: - я держу в руках мою жизнь. Видите?

- Видим! Дальше!

- Она была прекрасна, моя жизнь. Она была чиста. и прелестна, моя жизнь. Она была, знаете, как те красивые вазы из фарфора. И вот глядите: я бросаю ее!

Он опустил руки почти со стоном, и все глаза обратились на землю, как будто там действительно лежало что-то хрупкое и нежное, разбитое на куски - прекрасная человеческая жизнь.

- Топчите же ее, девки! Топчите, чтобы кусочка не осталось! - топнул он ногой.

И, как дети, которые радуются новой шалости, они все с визгом и хохотом вскочили и начали топтать то место, где невидимо лежала разбитая нежная фарфоровая ваза - прекрасная человеческая жизнь. И постепенно овладела ими ярость. Смолк хохот и визг. Только тяжелое дыхание, густой сап и топот ног, яростный, беспощадный, неукротимый.

Как оскорбленная царица, через плечо, глядела на него Люба яростными глазами и вдруг, точно поняв, точно обезумев, - с радостным стоном бросилась в середину толкущихся женщин и быстро затопана ногами. Если бы не серьезность пьяных лиц, если бы не яростность потускневших глаз, не злоба искаженных, искривленных ртов, можно было бы подумать, что это новый особенный танец без музыки и без ритма.

И, сцепив пальцами твердый, щетинистый череп спокойно и угрюмо смотрел он.

–––––––––––––

Говорили в темноте два голоса.

Голос Любы, близкий, внимательный, чуткий, с легкими нотками особенного страха, каким бывает всегда голос женщины в темноте, - и его, твердый, спокойный, далекий. Слова он выговаривал слишком твердо, слишком отчетливо - и только в этом чувствовался еще не совсем прошедший хмель.

- У тебя глаза открыты? - спрашивала женщина.

- Открыты.

- Ты думаешь о чем-нибудь?

- Думаю.

Молчание и темнота, и снова внимательный, сторожкий женский голос:

- Расскажи мне еще о твоих товарищах. Ты можешь?

- Отчего же? Они были...

Он говорил "были", - как живые говорят о мертвых, или как мертвый мог бы сказать о живом. И рассказывал спокойно, почти равнодушно, с похоронными отзвуками меди в ровно текущем голосе, как старик, который рассказывает детям героическую сказку о давно минувших годах. И в темноте, беспредельно раздвинувшей границы комнаты, вставала перед зачарованными глазами Любы крохотная горсточка людей, страшно молодых, лишенных матери и отца, безнадежно враждебных и тому миру, с которым борются, и тому - за который борются они. Ушедшие мечтою в далекое будущее, к людям-братьям, которые еще не родились, свою короткую жизнь они проходят бледными, окровавленными тенями, призраками, которыми люди пугают друг друга. И безумно-коротка их жизнь: каждого из них ждет виселица, или каторга, или сумасшествие; больше нечего ждать, - каторга, виселица, сумасшествие. И есть среди них женщины...

Люба охнула и приподнялась на локтях:

- Женщины! Что ты говоришь, миленький!

- Молоденькие, нежные девушки, почти подростки, мужественно и смело идут они по стопам мужчин и гибнут...

- Гибнут. Господи!

Люба всхлипнула и прижалась к его плечу.

- Что, - растрогалась?

- Ничего, миленький, я так. Рассказывай! Рассказывай!

И он рассказывал дальше. И удивительное дело: лед превращался в огонь, в похоронных отзвуках его прощальной речи для девушки с открытыми горящими глазами вдруг зазвучал благовест новой, радостной, могучей жизни. Слезы быстро накипали на ее глазах и сохли, словно на огне; взволнованная мятежно, она жадно слушала, и каждое тяжелое слово, как молот по горячему железу, ковало в ней новую звонкую душу. Равномерно опускался молот, и все звончее становилась душа, - и вдруг в душном смраде комнаты громко прозвучал новый, незнакомый голос - голос человека:

- Милый! Ведь я тоже женщина!

- Чего же ты хочешь?

- Ведь я тоже могу пойти к ним!

Он молчал. И вдруг в молчании своем, в том, что он был их товарищем, жил вместе с ними - показался ей таким особенным и важным, что даже неловко стало лежать с ним, так просто, рядом и обнимать его. Отодвинулась немного и руку положила легко, так, чтобы прикосновение чувствовалось как можно меньше. И, забывая свою ненависть к хорошим, все слезы свои и проклятия, долгие годы ненарушаемого одиночества в вертепе, покоренная красотою и самоотречением ихней жизни - взволновалась до краски в лице, почти до слез, от страшной мысли, что те могут ее не принять.

- Милый! А они примут меня? Господи, что это такое? Как ты думаешь, как ты думаешь, они примут меня, они не побрезгуют? Они не скажут: тебе нельзя, ты грязная, ты собою торговала? Ну, скажи!

Молчание и ответ, несущий радость:

- Примут. Отчего же?

- Миленький ты мой! Какие же они...

- Хорошие, - добавил мужской голос, словно поставил тупую, круглую точку. И радостно, с трогательным доверием девушка повторила:

- Да. Хорошие.

И так светла была ее улыбка, что, казалось, улыбнулась сама темнота, и какие-то звездочки забегали голубенькие, маленькие точечки. Приходила к женщине новая правда, но не страх, а радость несла с собою.

И робкий просящий голос:

- Так пойдем к ним, милый! Ты отведешь меня, не постыдишься, что привел такую? Ведь они поймут, как ты сюда попал. На самом деле - за человеком гонятся, куда ему деваться. Тут не только что, - тут в помойную яму полезешь. И я... и я... я уже постараюсь. Что же ты молчишь?

Угрюмое молчание, в котором слышно биение двух сердец - одно частое, торопливое, тревожное - и твердые, редкие, странно редкие удары другого.

- Тебе стыдно привести такую?

Угрюмое, длительное молчание и ответ, от которого повеяло холодом и непреклонностью жесткого камня.

- Я не пойду. Я не хочу быть хорошим.

Молчание.

- Они господа, - как-то странно и одиноко прозвучал его голос.

- Кто? - глухо спросила девушка.

- Те, прежние.

И опять длительное молчание - точно откуда-то сверху сорвалась птица и падает, бесшумно крутясь в воздухе мягкими крыльями, и никак не может достичь земли, чтобы разбиться о нее и лечь спокойно. В темноте он почувствовал, как Люба молча и осторожно, стараясь как можно меньше касаться, перебралась через него и стала возиться с чем-то.

- Ты что?

- Я не хочу лежать так. Хочу одеться.

Должно быть, оделась и села, потому что легонько скрипнул стул. И стало так тихо, как будто в комнате не было никого. И долго было тихо; и спокойный, серьезный голос сказал:

- Там, Люба, на столе остался, кажется, еще коньяк. Выпей рюмочку и ложись.

VI

Уже совсем рассветало, и в доме было тихо, как во всяком доме, - когда явилась полиция. После долгих сомнений и колебаний, боязни скандала и ответственности - в полицейский участок был послан Маркуша с подробным и точным докладом о странном посетителе и даже с его револьвером и запасными обоймами. И там сразу догадались, кто это. Уже три дня полиция бредила им и чувствовала его тут, возле; и последние следы его терялись как раз в - ном переулке. Даже предположен был на одно время обход всех публичных домов на участке, но кто-то отыскал новый ложный путь, и туда направились поиски, и про дом забыли.

Затрещал тревожно телефон, и уже через полчаса в октябрьском холодке, сдирая подошвами иней, по пустым улицам двигалась молча огромная толпа городовых и сыщиков. Впереди, всем телом чувствуя свою зловещую выброшенность вперед, шел участковый пристав, очень высокий, пожилой человек в широком, как мешок, форменном пальто. Он зевал, закрывая красноватый, отвислый нос в седеющих усах, и думал с холодной тоскою, что надо было подождать солдат, что бессмысленно идти на такого человека без солдат, с одними сонными, неуклюжими городовыми, не умеющими стрелять. И уже несколько раз мысленно назвал себя "жертвою долга" и каждый раз при этом продолжительно и тяжело зевал.

Это был всегда слегка пьяный, старый пристав, развращенный публичными домами, которые находились в его участке и платили ему большие деньги за свое существование; и. умирать ему вовсе не хотелось. Когда его подняли нынче с постели, он долго перекладывал свой револьвер из одной потной ладони в другую, и, хотя времени было мало, зачем-то велел почистить сюртук, точно собирался на смотр. Еще накануне в участке, среди своих, вели разговор о нем, о котором бредила эти дни вся полиция, и пристав с цинизмом старого, пьяного, своего человека называл его героем, а себя старой полицейской щлюхой. И когда помощники хохотали, серьезно уверял, что такие герои нужны хотя бы для того, чтобы их вешать:

- Вешаешь - и ему приятно и тебе приятно. Ему потому, чти идет прямо в царствие небесное, а мне, как удостоверение, что есть еще храбрые люди, не перевелись. Чего зубы скалите, - верно-с!

Правда, он и сам смеялся при этом, так как давно позабыл, где в его словах правда, а где ложь, то, что табачным дымом обволакивало всю его беспутную, пьяную жизнь. Но сегодня - в октябрьском утре, идя по холодным улицам он ясно почувствовал, что вчерашнее - ложь, и что "он" просто негодяй; и было стыдно вчерашних мальчишеских слов.


Страницы: 1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27 

Скачать полный текст (263 Кб)
Перейти на страницу автора


Главная / Стихи / Проза / Биографии       Современные авторы - на серверах Стихи.ру и Проза.ру

TopList
Rambler's Top100
Rambler's Top100
© Русский литературный клуб. Все произведения, опубликованные на этом сервере, перешли в общественное достояние. Срок охраны авторских прав на них закончился и теперь они могут свободно копироваться в Интернете. Информация о сервере и контактные данные.