Главная / Стихи / Проза / Биографии

Поиск:
 

Классикару

Полунощники (Николай Лесков)


Страницы: 1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21 


"Это хабензи гевидел?"

"То есть, значит, вы не хотите платить?"

"Нет, - говорит, - подавай мне счет!"

А когда подали счет, так он не принимает:

- Тут, - говорит, - все присчитано. Проверяет.

- Что это писано: "салат с агмарами" - я это не требовал... "Огурцы капишоны" - не было их.

Еврей ему уж по-русски говорит:

"Помилуйте, как же не было! Ведь этак можно сказать, что и ничего не было подано".

"Нет, - говорит, - этак со мной не разговаривать! Я что видел на столе, за то плачу. Вот я вижу, что на столе лежит рыба-фиш, - и изволь бери за нее шиш, я за нее плачу, а суп братаньер здесь не был, и ты его приписал, и я не плачу.

"Да какой суп братаньер?.. про него и не писано".

"Ну, все равно, ты другое приписал". - И так заспорил - что хочешь с ним делай, он ни гроша не платит.

Я говорю этому хозяину:

"Сделайте милость, теперь его оставьте... ведь это он только теперь этак... а завтра пришлите ему в кладовую счет... он вообще господин очень хороший".

А еврей отвечает:

"Мы знаем, что он вообще господин очень хороший, но только зачем он такой дурной платить!"

Однако выпустили. Думаю, наконец с миром изыдем, ан нет: в швейцарской захотел было что-то дать швейцару из мелочи и заспорил:

"Не мои калоши, - говорит, - мне подали: мои были на пятаках с набалдашниками!"

Шумел, шумел и всю мелочь опять назад в карман сунул, и ничего не дал, и уехал.

На воздухе дремать стал и впросоньях все крестится и твердит: "сан-петь, сан-петь".

Я его все потрогиваю - как бы он не умер, - он и очнулся.

"Я, - говорю, - испугалась, чтобы ты не умер".

"И я, - говорит, - испугался: мне показалось, что у меня туз и дама сам-пик и король сам-бубен..."

"Эге! - думаю, - батюшка: вон ты уж как залепетал!"

"Высуньтесь, - говорю, - вы, Николай Иванович, в окошко - вам свежесть воздуха пойдет".

Он высунулся, и подышал, и говорят:

"Да, теперь хорошо... теперь уже нет фимиазмы. Значит, все фортепьянщики проехали... и вон мелочные лавочки уж открывают. Утро, благослови господи! Теперь постанов вопроса такой, что ты вылезай вон и ступай домой, а я один за заставу в простой трактир чай пить поеду".

Я говорю:

"Отчего же не дома пить чай?

"Нет, нет, нет, - отвечает, - что ты за домашний адвокат, я за заставу хочу и буду там ждать профессора: я с ним теперь об Арии совсем другой постанов вопроса сделаю".

"А как же, - говорю, - письмо подписать?"

А он меня - к черту.

Я даже заплакала, потому что как же быть? Все, что я претерпела, значит, хинью пошло. Начинаю его упрашивать, даже руку поцеловала, а он хоть бы что!

"Не задерживай, - говорит, - вот тебе рубль, иди в мелочную лавку, пускай за меня лавочник подпишет: они это действуют".

А сам меня вон из кареты пихает.

Я и высела и вошла в лавочку. Лавочник крестится, говорит: "Первая покупательница, господи благослови", - а подписать за Николая Ивановича не согласился. Говорит: "Конечно, это дело пустое, но мы нынче полиции опасаемся и даже чернил в лавке не держим". На мое счастье тут читалыцик вбежал, покислее квасу захотел напиться, и он мне совет дал вскочить в церковь к вынималыцику, который просвиры подписывает. Тот, говорит, подпишет. Он и подписал, да на что-то, глупец, ненужные слова прибавил: "Николай Степенев и всех сродников их".

Я этого тогда, спасибо, и не досмотрела.

Довольно с меня, намучилась, сунула письмо за лиф и домой пришла, и все поведенье его степенства сестрам рассказала, начиная с Марьи Амуровны, но под клятвою, и говорю:

"Теперь сами думайте, что с ним делать".

Маргарита Михайловна, однако, еще и тут не решалась, - все держалась наклонения неопределенного, думала, что для нее довольно того будет, если она у него доверенность назад отберет.

"Но впрочем, - прибавила, - если Клавдинька не откажется от своей жизни и простоты и чтобы за реформатора замуж идти, то я согласна: поезжайте и просите,

Позвали Клавдиньку.

"Клавдия! может быть, ты ночью обдумалась и не будешь стоять на том, что тебе Ферштетов брат по мыслям, тогда скажи, мы Марью Мартыновну и не пошлем".

А та со всегдашнею своею ласковостью отвечает:

"Нет, мамочка, я не могу это отдумать: он честный и добрый человек, и я его потому люблю, что могу с ним согласно к одной цели жизни идти".

"Какая же это цель жизни вашей: чтобы не столько о себе, как о других заботиться?"

"Да, мама, чтобы заботиться не только о самих себе но и о других".

"Это, значит, чужие крыши крыть".

Тогда Маргарита Михайловна обратилась ко мне и говорит:

"В таком разе, Марья Мартыновна, поезжайте".

Тут я в первый раз видела, как Клавдинька себе изменила.

Скрытница, скрытница, однако покраснела и твердо заговорила:

"Мама! Если вы эту непонятную посылку делаете для меня, то уверяю вас... это ни к чему не поведет".

"Ничего, ничего! Пусть это будет".

"Да ведь, родная, из этого ровно ничего не выйдет!"

"Ну, это мы еще увидим. У людей польза была, и нам поможет. Поезжайте, Марья Мартыновна".

Клавдинька еще просить стала, чтобы оставить, но мать ответила:

"Наконец, что тебе за дело: я просто для себя желаю в выдающемся роде молиться! Надеюсь, я имею на это право?"

"Ну, как вам угодно, мама!" - ответила Клавдинька и ушла к себе своих лесных чертей лепить, а я отправилась творить волю пославшего и думала все здесь просто обхлопотать, вот как и ты теперь смело надеешься.

- Да вы про меня не беспокойтесь! - отозвалась Аичка. - Я смела и знаю, почему я могу быть смела: я капиталу не пожалею, так кого захочу, того к себе, куда вздумаю, туда в первом классе в купе и выпишу.

- Ну, я не знаю, сколько ты намерена не пожалеть, но, однако, и с капиталом иногда шиш съешь.

- Полноте, с капиталом-то... всякому можно сказать:

"хабензи гевидел".

- Нет, как ототрут, так и не "гевидишь".

- Как же это меня от собственного моего капитала ототрут?

- Да, да, да! так и я тогда поехала, так и мае тогда все казалось очень легко.

- А отчего же тяжело-то сделалось?

- Оттого, что ни один человек на свете не может себе всего представить, что может быть при большой ажидации.

- Да вы это не закидывайте, чтобы услугу свою выставлять, а рассказывайте: что же такое было с вами самое выдающееся?

- "Хабензи" увидишь.

- Ну... послушайте... вы этак со мною не смейте... Я это не люблю.

- А отчего же?

- А оттого же, что вы моих шуток не повторяйте, а рассказывайте мне: как вы сюда приехали и что за этим начинается.

- Ну, начинаются басомпьеры.

- Вот и постойте: начинаются "басомпьеры" - что же это такое за басомпьеры?.. Вы, кажется, на меня дуетесь? так вы не дуйтесь и тоже и не говорите сердитым голосом: я ведь при своем капитале ничего не боюсь, и я вас не обидела, а баловать, кто у меня служит, я не люблю. Говорите же, что же это такое басомпьеры?

- Люди так называемые.

- Вот и рассказывайте.

Бедная Марья Мартыновна вздохнула и, затаив в себе вздох наполовину, продолжала повествование.

VII

- Начались мои муки здесь, - заговорила снова Марья Мартыновна, - с первого же шага. Как я только высела и пошла, сейчас мне подался очень хороший человек извозчик - такой смирный, но речистый - очень хорошо говорил. И вот он видит, что мне здесь место незнакомое, кланяется и говорит:

"Пожелав вам всего хорошего, осмелюсь спросить:

верно, вам нужно к певцу или в Ажидацию?"

Я даже не поняла и говорю:

"Что такое за певец, зачем мне к нему?"

"Он, - говорит, - все аккордом делает".

И это мне извозчик говорил очень полезное и хорошо, но я не поняла, что значит "аккорд", и отвечала:

"Мне нужно просто -где собирается ажидация";

Извозчик тихо говорит:

"Просто ничего не выйдет, а певец лучше вам устроит аккорд, так как он его сопровождающий и всегда у него при локте".

"Ну, - я говорю, - верно, это какой-нибудь аферист, а я с такими не желаю и тебя слушать не намерена".

"Ну, садитесь, - говорит, - я вас за двугривенный свезу в Ажидацию",

И привез меня сюда честно, но мне и здесь как-то дико показалось. Внизу я тогда никого не застала, кроме мальчика, который с конвертов марки склеивает. Спросила его:

"Здесь ли ожидают?"

Он шепотом говорит: "Здесь".

"А где же старшие?"

Не знает. И все, о чем его ни спрошу, все он не знает:

видать - школеный, ни в чем не проговорится.

"А зачем, - говорю, - столько марок собираешь? Это знаешь ли?"

Это знает.

"За это, - отвечает, - в Ерусалиме бутыль масла и цибик чаю дают".

Умный, думаю, мальчишка-какой хозяйственный, но все-таки, чем его детские речи здесь слушать, пойду-ка я лучше в храм, посмотрю, не там ли сбивают ажидацию, а кстати и боготворной иконе поклонюсь.

Около храма, вижу, кучка людей, должно быть тоже с ажидацией, а какие-то люди еще все подходят к ним и отходят, и шушукаются - ни дать ни взять, как пальтошники на панелях. Я сразу их так и приняла за пальтошников и подумала, что, может быть, и здесь с прохожих монументальные фотографии снимают, а после узнала, что это они-то и есть здешней породы басомпьеры. И между ними один ходит этакой аплетического сложения, и у него страшно выдающийся бугровый нос. Он подходит ко мне и с фоном спрашивает:

"По чьей рекомендации и где пристали?"

Я говорю:

"Это что за спрос! Тебе что за дело?"

А он отвечает:

"Конечно, это наше дело; мы все при нем от Моисея Картоныча".

"Брысь! Это еще кто такой Моисей Картоныч и что он значит?"

"Ага! - говорит, - а вам еще неизвестно, что он значит! Так узнайте: он в болоте на цаплиных яйцах сидит - живых журавлей выводит".


Страницы: 1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21 

Скачать полный текст (200 Кб)
Перейти на страницу автора


Главная / Стихи / Проза / Биографии       Современные авторы - на серверах Стихи.ру и Проза.ру

TopList
Rambler's Top100
Rambler's Top100
© Русский литературный клуб. Все произведения, опубликованные на этом сервере, перешли в общественное достояние. Срок охраны авторских прав на них закончился и теперь они могут свободно копироваться в Интернете. Информация о сервере и контактные данные.