Главная / Стихи / Проза / Биографии

Поиск:
 

Классикару

Из кавказских воспоминаний. Разжалованный (Лев Толстой)


Страницы: 1  2  3  4  5  6 


- В N. полку общество офицеров в тысячу раз хуже здешнего, - продолжал он. - J'espere que c'est beaucoup dire,> т.е. вы не можете себе представить, что это такое! Уже не говорю о юнкерах и солдатах. Это ужас что такое! Меня приняли сначала хорошо, это совершенная правда, но потом, когда увидали, что я не могу не презирать их, знаете, в этих незаметных мелких отношениях, увидали, что я человек совершенно другой, стоящий гораздо выше их, они озлобились на меня и стали отплачивать мне разными мелкими унижениями. Ce que j'ai eu a souffrir, vous ne vous faites pas une idee.> Потом эти невольные отношения с юнкерами, а главное avec les petits moyens que j'avais, je manquais de tout,> y меня было только то, что сестра мне присылала. Вот вам доказательство, сколько я выстрадал, что я с моим характером, avec ma fierte, j'ai ecrit a mon pere,> умолял его прислать мне хоть что-нибудь. Я понимаю, что прожить пять лет такой жизнью - можно сделаться таким же, как наш разжалованный Дромов, который пьет с солдатами и ко всем офицерам пишет записочки, прося ссудить его тремя рублями, и подписывает tout a vous> Дромов. Надобно было иметь такой характер, который я имел, чтобы совершенно не погрязнуть в этом ужасном положении. - Он долго молча ходил подле меня. - Avez-vous un papiros?> - сказал он мне. - Да, так на чем я остановился? Да.

Я не мог этого выдержать, не физически, потому что хотя и плохо, холодно и голодно было, я жил как солдат, но все-таки и офицеры имели какое-то уважение ко мне. Какой-то prestige> оставался на мне и для них. Они не посылали меня в караулы, на ученье. Я бы этого не вынес. Но морально страдал я ужасно. И главное, не видел выхода из этого положения. Я писал дяде, умолял его перевести меня в здешний полк, который по крайней мере бывает в делах, и думал, что здесь Павел Дмитриевич, qui est le fils de l'intendant de mon pere,> все-таки он мог быть мне полезен. Дядя сделал это для меня, меня перевели. После того полка этот показался для меня собранием камергеров. Потом Павел Дмитриевич тут, он знал, кто я такой, и меня приняли прекрасно. По просьбе дяди... Гуськов, vous savez...> но я заметил, что с этими людьми, без образования и развития,- - они не могут уважать человека и оказывать ему признаки уважения, ежели на нем нет этого ореола богатства, знатности; я замечал, как понемногу, когда увидали, что я беден, их отношения со мной становились небрежнее, небрежнее и, наконец, сделались почти презрительные. Это ужасно! но это совершенная правда.

- Здесь я был в делах, дрался, on m'a vu au feu,> - продолжал он, - но когда это кончится? Я думаю, никогда! а силы мои и энергия уже начинают истощаться. Потом я воображал la guerre, la vie de camp,> но все это не так, как я вижу - в полушубке, немытые, в солдатских сапогах вы идете в секрет и целую ночь лежите в овраге с каким-нибудь Антоновым, за пьянство отданным в солдаты, и всякую минуту вас из-за куста могут застрелить, вас или Антонова, все равно. Тут уж не храбрость - это ужасно. C'est affreux, ca tue.>

- Что ж, вы можете теперь за поход получить унтер-офицера, а на будущий год и прапорщика, - сказал я.

- Да, могу, мне обещали, но еще два года, и то едва ли. А что такое эти два года, ежели бы знал кто-нибудь. Вы представьте себе эту жизнь с этим Павлом Дмитриевичем: карты, грубые шутки, кутеж, вы хотите сказать что-нибудь, что у вас накипело на душе, вас не понимают или над вами еще смеются, с вами говорят не для того, чтобы сообщить вам мысль, а так, чтоб, ежели можно, еще из вас сделать шута. Да и все это так пошло, грубо, гадко, и всегда вы чувствуете, что вы нижний чин, это вам всегда дают чувствовать. От этого вы не поймете, какое наслаждение поговорить a coeur ouvert> с таким человеком, как вы.

Я никак не понимал, какой это я был человек, и поэтому не знал, что отвечать ему...

- Закусывать будете? - сказал мне в это время Никита, незаметно подобравшийся ко мне в темноте и, как я заметил, недовольный присутствием гостя. - Только вареники да битой говядины немного осталось.

- А капитан уж закусывал?

- Они спят давно, - угрюмо отвечал Никита. На мое приказание принести нам сюда закусить и водочки он недовольно проворчал что-то и потащился к своей палатке.

Поворчав еще там, он однако принес нам погребец; на погребце поставил свечку, обвязав ее наперед бумагой от ветру, кастрюльку, горчицу в банке, жестяную рюмку с ручкой и бутылку с полынной настойкой. Устроив все это, Никита постоял еще несколько времени около нас и посмотрел, как я и Гуськов выпили водки, что ему, видимо, было очень неприятно. При матовом освещении свечи сквозь бумагу и среди окружающей темноты виднелись только тюленевая кожа погребца, ужин, стоявший на ней, лицо, полушубок Гуськова и его маленькие красные ручки, которыми он принялся выкладывать вареники из кастрюльки. Кругом все было черно и, только вглядевшись, можно было различить черную батарею, такую же черную фигуру часового, видневшуюся через бруствер, по сторонам огни костров и наверху красноватые звезды. Гуськов печально и стыдливо чуть заметно улыбался, как будто ему неловко было глядеть мне в глаза после своего признания. Он выпил еще рюмку водки и ел жадно, выскребая кастрюльку.

- Да, для вас все-таки облегчение, - сказал я ему, чтобы сказать что-нибудь, - ваше знакомство с адъютантом: он, я слышал, очень хороший человек.

- Да, - отвечал разжалованный, - он добрый человек, но он не может быть другим, не может быть человеком, с его образованьем и нельзя требовать. - Он вдруг как будто покраснел. - Вы заметили его грубые шутки нынче о секрете, - и Гуськов, несмотря на то, что я несколько раз старался замять разговор, стал оправдываться передо мной и доказывать, что он не убежал из секрета и что он не трус, как это хотели дать заметить адъютант и Ш.

- Как я говорил вам, - продолжал он, обтирая руки о полушубок, - такие люди не могут быть деликатны с человеком - солдатом и у которого мало денег; это свыше их сил. И вот последнее время, как я пять месяцев уж почему-то ничего не получаю от сестры, я заметил, как они переменились ко мне. Этот полушубок, который я купил у солдата и который не греет, потому что весь вытерт (при этом он показал мне голую полу), не внушает ему сострадания или уважения к несчастью, а презрение, которое он не в состоянии скрывать. Какая бы ни была моя нужда, как теперь, что мне есть нечего, кроме солдатской каши, и носить нечего, - продолжал он потупившись, наливая себе еще рюмку водки, - он не догадается предложить мне денег взаймы, зная наверно, что я отдам ему, а ждет, чтобы я в моем положении обратился к нему. А вы понимаете, каково это мне и с ним. Вам бы, например, я прямо сказал - vous etes au-dessus de cela; mon cher, je n'ai pas le sou.> И знаете, - сказал он, вдруг отчаянно взглядывая мне в глаза, - вам я прямо говорю, я теперь в ужасном положении: pouvez vous me preter 10 roubles argent?> Сестра должна мне прислать по следующей почте et mon pere...>

- Ах, я очень рад, - сказал я, тогда как, напротив, мне было больно и досадно, особенно потому, что, накануне проигравшись в карты, у меня у самого оставалось только рублей пять с чем-то у Никиты. - Сейчас, - сказал я, вставая, - я пойду возьму в палатке.

- Нет, после, ne vous derangez pas.> Однако, не слушая его, я пролез в застегнутую палатку, где стояла моя постель и спал капитан. - Алексей Иваныч, дайте мне пожалуйста 10 р. до рационов, - сказал я капитану, расталкивая его.

- Что, опять продулись? а еще вчера хотели не играть больше, - спросонков проговорил капитан.

- Нет, я не играл, а нужно, дайте пожалуйста.

- Макатюк! - закричал капитан своему денщику, - достань шкатулку с деньгами и подай сюда.

- Тише, тише, - заговорил я, слушая за палаткой мерные шаги Гуськова.

- Что? отчего тише?

- Это этот разжалованный просил у меня взаймы. Он тут!

- Вот знал бы, так не дал, - заметил капитан, - я про него слыхал - первый пакостник мальчишка! - Однако капитан дал таки мне деньги, велел спрятать шкатулку, хорошенько запахнуть палатку и, снова повторив: - вот коли бы знал на что, так не дал бы, - завернулся с головой под одеяло. - Теперь за вами тридцать два, помните, - прокричал он мне.

Когда я вышел из палатки, Гуськов ходил около диванчиков, и маленькая фигура его с кривыми ногами и в уродливой папахе с длинными белыми волосами выказывалась и скрывалась во мраке, когда он проходил мимо свечки. Он сделал вид, как будто не замечает меня. Я передал ему деньги. Он сказал: merci и, скомкав, положил бумажку в карман панталон.

- Теперь у Павла Дмитриевича, я думаю, игра во всем разгаре, - вслед за этим начал он.

- Да, я думаю.

- Он странно играет, всегда аребур и не отгибается; когда везет, это хорошо, но зато, когда уже не пойдет, можно ужасно проиграться. Он и доказал это. В этот отряд, ежели считать с вещами, он больше полуторы тысячи проиграл. А как играл воздержно прежде, так что этот ваш офицер как будто сомневался в его честности.

- Да это он так... Никита, не осталось ли у нас чихиря? - сказал я, очень облегченный разговорчивостью Гуськова. Никита поворчал еще, но принес нам чихиря и снова с злобой посмотрел, как Гуськов выпил свой стакан. В обращении Гуськова заметна стала прежняя развязность. Мне хотелось, чтобы он ушел поскорее, и казалось, что он этого не делает только потому, что ему совестно было уйти тотчас после того, как он получил деньги. Я молчал.


Страницы: 1  2  3  4  5  6 

Скачать полный текст (53 Кб)
Перейти на страницу автора


Главная / Стихи / Проза / Биографии       Современные авторы - на серверах Стихи.ру и Проза.ру

TopList
Rambler's Top100
Rambler's Top100
© Русский литературный клуб. Все произведения, опубликованные на этом сервере, перешли в общественное достояние. Срок охраны авторских прав на них закончился и теперь они могут свободно копироваться в Интернете. Информация о сервере и контактные данные.