Главная / Стихи / Проза / Биографии

Поиск:
 

Классикару

Рудин (Иван Тургенев)


Страницы: 1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25 


- Ну, что, дитя, - начала Дарья Михайловна, - как ты сегодня?

Наталья посмотрела на мать свою.

- Ведь он уехал... твой предмет. Ты не знаешь, отчего он так скоро собрался?

- Маменька! - заговорила Наталья тихим голосом, - даю вам слово, что если вы сами не будете упоминать о нем, от меня вы никогда ничего не услышите.

- Стало быть, ты сознаешься, что была виновата передо мною?

Наталья опустила голову и повторила:

- Вы от меня никогда ничего не услышите.

- Ну, смотри же! - возразила с улыбкой Дарья Михайловна. - Я тебе верю. А третьего дня, помнишь ли ты, как... Ну, не буду. Кончено, решено и похоронено. Не правда ли? Вот я опять тебя узнаю; а то я совсем было в тупик пришла. Ну, поцелуй же меня, моя умница!..

Наталья поднесла руку Дарьи Михайловны к своим губам, а Дарья Михайловна поцеловала ее в наклоненную голову.

- Слушайся всегда моих советов, не забывай, что ты Ласунская и моя дочь, - прибавила она, - и ты будешь счастлива. А теперь ступай.

Наталья вышла молча. Дарья Михайловна поглядела ей вслед и подумала: "Она в меня - тоже будет увлекаться: mais elle aura moins d'abandon".28 И Дарья Михайловна погрузилась в воспоминания о прошедшем ... о давно прошедшем...

––

28 но она будет менее опрометчива (франц.).

Потом она велела кликнуть m-lle Boncourt и долго сидела с ней, запершись вдвоем. Отпустив ее, она позвала Пандалевского. Ей непременно хотелось узнать настоящую причину отъезда Рудина... но Пандалевский ее успокоил совершенно. Это было по его части.

––––––-

На другой день Волынцев с сестрою приехал к обеду. Дарья Михайловна была всегда очень любезна с ним, а на этот раз она особенно ласково с ним обращалась. Наталье было невыносимо тяжело; но Волынцев так был почтителен, так робко с ней заговаривал, что она в душе не могла не поблагодарить его.

День прошел тихо, довольно скучно, но все, разъезжаясь, почувствовали, что попали в прежнюю колею; а это много значит, очень много.

Да, все попали в прежнюю колею... все, кроме Натальи. Оставшись, наконец, одна, она с трудом дотащилась до своей кровати и, усталая, разбитая, упала лицом на подушки. Ей так горько, и противно, и пошло казалось жить, так стыдно ей стало самой себя, своей любви, своей печали, что в это мгновение она бы, вероятно, согласилась умереть... Много еще предстояло ей тяжелых дней, ночей бессонных, томительных волнений; но она была молода - жизнь только что начиналась для нее, а жизнь рано или поздно свое возьмет. Какой бы удар ни поразил человека, он в тот же день, много на другой - извините за грубость выражения - поест, и вот вам уже первое утешение...

Наталья страдала мучительно, она страдала впервые... Но первые страдания, как первая любовь, не повторяются - и слава богу!

ХII

Минуло около двух лет. Настали первые дни мая. На балконе своего дома сидела Александра Павловна, но уже не Липина, а Лежнева; она более года как вышла замуж за Михайла Михайлыча. Она по-прежнему была мила, только пополнела в последнее время. Перед балконом, от которого в сад вели ступени, расхаживала кормилица с краснощеким ребенком на руках, в белой шинельке и с белым помпоном на шляпе. Александра Павловна то и дело взглядывала на него. Ребенок не пищал, с важностью сосал свой палец и спокойно посматривал кругом. Достойный сын Михайла Михайлыча уже сказывался в нем.

Возле Александры Павловны сидел на балконе старый наш знакомец, Пигасов. Он заметно поседел с тех пор, как мы расстались с ним, сгорбился, похудел и шипел, когда говорил: один передний зуб у него вывалился; шипение придавало еще более ядовитости его речам... Озлобление не уменьшалось в нем с годами, но остроты его притуплялись, и он чаще прежнего повторялся. Михайла Михайлыча не было дома; его ждали к чаю. Солнце уже село. Там, где оно закатилось, полоса бледно-золотого, лимонного цвела тянулась вдоль небосклона; на противоположной стороне их было две: одна, пониже, голубая, другая, выше, красно-лиловая. Легкие тучки таяли в вышине. Все обещало постоянную погоду.

Вдруг Пигасов засмеялся.

- Чему вы, Африкан Семеныч? - спросила Александра Павловна.

- Да так... Вчера, слышу я, один мужик говорит жене - а она, этак, разболталась: "Не скрыпи!.." Очень это мне понравилось. Не скрыпи! Да и в самом деле, о чем может рассуждать женщина? Я, вы знаете, никогда не говорю о присутствующих. Наши старики умнее нас были. У них в сказках красавица сидит под окном, во лбу звезда, а сама ни гугу. Вот это как следует. А то, посудите сами: третьего дня наша предводительша как из пистолета мне в лоб выстрелила; говорит мне, что ей не нравится моя тенденция! Тенденция! Ну, не лучше ли было и для нее и для всех, если б каким-нибудь благодетельным распоряжением природы она лишилась вдруг употребления языка?

- А вы все такой же, Африкан Семеныч: все нападаете на нас, бедных... Знаете ли, ведь это в своем роде несчастье, право. Я о вас сожалею.

- Несчастье? Что вы это изволите говорить! Во-первых, по-моему, на свете только три несчастья и есть: жить зимой в холодной квартире, летом носить узкие сапоги да ночевать в комнате, где пищит ребенок, которого нельзя посыпать персидским порошком; а во-вторых, помилуйте, я самый смирный стал теперь человек. Хоть прописи с меня пиши! Вот как я нравственно веду себя.

- Хорошо вы ведете себя, нечего сказать! Не дальше как вчера Елена Антоновна мне на вас жаловалась.

- Вот как-с! А что она вам такое говорила, позвольте узнать?

- Она говорила мне, что вы в течение целого утра на все ее вопросы только и отвечали, что "чего-с? чего-с?" да еще таким писклявым голосом.

Пигасов засмеялся.

- А ведь хорошая эта была мысль, согласитесь, Александра Павловна... а?

- Удивительная! Разве можно быть этак с женщиной невежливым, Африкан Семеныч?

- Как? Елена Антоновна, по-вашему, женщина?

- Что же она, по-вашему?

- Барабан, помилуйте, обыкновенный барабан, вот по которому бьют палками...

- Ах, да! - перебила Александра Павловна, желая переменить разговор, - вас, говорят, поздравить можно?

- С чем?

- С окончанием тяжбы. Глиновские луга остались за вами...

- Да, за мною, - мрачно возразил Пигасов.

- Вы столько лет этого добивались, а теперь словно недовольны.

- Доложу вам, Александра Павловна, - медленно промолвил Пигасов, - ничего не может быть хуже и обиднее слишком поздно пришедшего счастья. Удовольствия оно все-таки вам доставить не может, а зато лишает вас права, драгоценнейшего права - браниться и проклинать судьбу. Да, сударыня, горькая и обидная штука - позднее счастие.

Александра Павловна только плечами пожала.

- Нянюшка, - начала она, - я думаю, Мише пора спать лечь. Подай его сюда.

И Александра Павловна занялась своим сыном, а Пигасов отошел, ворча, на другой угол балкона.

Вдруг невдалеке, по дороге, идущей вдоль сада, показался Михаило Михайлыч на своих беговых дрожках. Перед лошадью его бежали две огромные дворные собаки: одна желтая, другая серая; он недавно завел их. Они беспрестанно грызлись и жили в неразлучной дружбе. Им навстречу вышла из ворот старая шавка, раскрыла рот, как бы собираясь залаять, а кончила тем, что зевнула и отправилась назад, дружелюбно повиливая хвостом.

- Глядь-ка, Саша, - закричал Лежнев издали своей жене, - кого я тебе везу...

Александра Павловна не сразу узнала человека, сидевшего за спиной ее мужа.

- А! господин Басистов! - воскликнула она наконец.

- Он, он, - отвечал Лежнев, - и какие славные вести привез. Вот погоди, сейчас узнаешь.

И он въехал на двор.

Несколько мгновений спустя он с Басистовым явился на балконе.

- Ура!- воскликнул он и обнял жену. - Сережа женится!

- На ком? - с волнением спросила Александра Павловна.

- Разумеется, на Наталье... Вот приятель привез это известие из Москвы, и письмо к тебе есть... Слышишь, Мишук? - прибавил он, схватив сына на руки, - дядя твой женится!.. Экая флегма злодейская! и тут только глазами хлопает!

- Они спать хотят, - заметила няня.

- Да-с, - промолвил Басистов, подойдя к Александре Павловне, - я сегодня приехал из Москвы, по поручению Дарьи Михайловны - счеты по имению ревизовать. А вот и письмо.

Александра Павловна поспешно распечатала письмо своего брата. Оно состояло в нескольких строках. В первом порыве радости он уведомлял сестру, что сделал предложение Наталье, получил ее согласие и Дарьи Михайловны, обещался больше написать с первой почтой и заочно всех обнимал и целовал. Видно было, что он писал в каком-то чаду.

Подали чай, усадили Басистова. Расспросы посыпались на него градом. Всех, даже Пигасова, обрадовало известие, привезенное им.

- Скажите, пожалуйста, - сказал между прочим Лежнев, - до нас доходили слухи о каком-то господине Корчагине. Стало быть, это был вздор?

(Корчагин был красивый молодой человек - светский лев, чрезвычайно надутый и важный: он держался необыкновенно величественно, точно он был не живой человек, а собственная своя статуя, воздвигнутая по общественной подписке.)

- Ну, нет, не совсем вздор, - с улыбкой возразил Басистов. - Дарья Михайловна очень к нему благоволила; но Наталья Алексеевна и слышать о нем не хотела.

- Да ведь я его знаю, - подхватил Пигасов, - ведь он махровый болван, с треском болван... помилуйте! Ведь если б все люди были на него похожи, надо бы большие деньги брать, чтобы согласиться жить... помилуйте!

- Может быть, - возразил Басистов, - а в свете он играет роль не из последних.

- Ну, все равно! - воскликнула Александра Павловна, - бог с ним! Ах, как я рада за брата!.. И Наталья весела, счастлива?

- Да-с. Она спокойна, как всегда, - вы ведь ее знаете, - но, кажется, довольна.


Страницы: 1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25 

Скачать полный текст (241 Кб)
Перейти на страницу автора


Главная / Стихи / Проза / Биографии       Современные авторы - на серверах Стихи.ру и Проза.ру

TopList
Rambler's Top100
Rambler's Top100
© Русский литературный клуб. Все произведения, опубликованные на этом сервере, перешли в общественное достояние. Срок охраны авторских прав на них закончился и теперь они могут свободно копироваться в Интернете. Информация о сервере и контактные данные.