Главная / Стихи / Проза / Биографии

Поиск:
 

Классикару

На куличках (Евгений Замятин)


Страницы: 1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15 


Недоуменно подошел Андрей Иваныч и фуражку снял. "Но как же - но кто же это?"

- Послушайте, давайте-ка познакомимся, все равно ведь придется. Я Маруся Шмит, слыхали? Сидела у окна - и думаю: а дай постучу. Ой, какой у вас лоб замечательный! Мне о вас муж говорил...

Бормочет что-то Андрей Иваныч и глаза развесил: узкая, шаловливая мордочка, - не то тебе мышенка, не то - милой дикой козы. Узкие и длинные, наискось немного, глаза.

- Ну что, дивитесь? Озорная? Да мне не привыкать! Смерть люблю выкомаривать. Я в пансионе дежурной была в кухне - изжарила начальнице котлету из жеванной бумаги... Ой-ой-ой, что было! А за Шмитов портрет... Вы Шмита-то знаете? Да Господи, ведь он же про вас и говорил мне! Вы приходите как-нибудь вечером, что за визиты!..

- Да с удовольствием. Вы извините, я сегодня так настроен как-то, не могу говорить...

Но увидал Андрей Иваныч, что и она замолчала, и куда-та мимо него смотрит. Принахмурилась малость. Возле губ - намек на недетские морщинки: еще нет их, когда-нибудь лягут.

- Паутинка, - поглядела вслед золотой Богородицыной пряже.

Перевела на Андрея Иваныча глаза и спросила:

- А вы когда-нибудь о смерти думали? Нет, даже и не о смерти, а вот - об одной самой последней секундочке жизни, тонкой вот - как паутинка. Самая последняя, вот, оборвется сейчас - и все будет тихо...

Долго летели глазами оба за паутинкой. Улетела в голубое, была - и нету...

Засмеялась Маруся. Может, засмутилась, что вдруг так - о смерти. Захлопнула окошко, пропала.

Пошел Андрей Иваныч домой. "Все хорошо, все превосходно... И чорт с ним, с Тамбовом. И чтоб ему провалиться. А здесь - все милые. Надо поближе с ними, поближе... Все милые. И генерал - что ж, он ничего"...

5. Сквозь Гусляйкина.

С удовольствием спроводил Андрей Иваныч своего так-точного истукана - Непротошнова. Полученный от Шмита Гусляйкин, действительно, оказался словоохотлив по-бабьи и не по-бабьи уж запивоха. То и знай, являлся с подбитой физией, изукрашенный кусками черного пластыря (пластырь этот Гусляйкиным величался "кластырь" - от "класть": очень даже просто). Но и такой - с заплатками черными, и пусть даже пьяненький - все же он был для глаз Андрей-Иванычевых милее, чем Непротошнов.

Гусляйкин приметил, видно, расположение нового своего хозяина и пустился с ним в конфиденции в знак благодарности. Видимо, у Шмитов Гусляйкин, как по бабьей его натуре и надобно, дневал-ночевал у замочных скважин, да у дверных щелей. Сразу такое загнул что-то о Шмитовской спальне, что покраснел Андрей Иваныч и строго Гусляйкина окоротил. Гусляйкин не мало был изумлен: "Господи, всякая барыня, да и всякий барин тутошний, - озолотили бы за такие рассказы слушали бы, как соловья, а этот... да наве-ерно - притворяется только..." - и опять начинал.

Как ни отбрыкивался Андрей Иваныч, как ни выговаривал Гусляйкину, тот все вел свою линию и какие-то темные, жаркие, обрывочные видения поселил в Андрей-Иванычевой голове. То, вот, Шмит несет на руках Марусю, так, как ребенка, и во время обеда держит, кормит из рук... То почему-то Шмит поставил Марусю в угол - она стоит, и рада стоять. То наложили дров в печку, топят печку вдвоем, перед печкой - медвежья шкура...

И когда Андрей Иваныч собрался, наконец, к Шмитам и сидел в их столовой, с милыми, избушечьими, бревенчатыми стенами, - он прямо, вот, глаза боялся поднять: а вдруг она а вдруг Маруся - по глазам увидит, какие мысли... Ах, проклятый Гусляйкин!

А Шмит говорил своим ровным, ясным, как лед, голосом:

- Гм... так, говорите, вам понравился Рафаэль картофельный? Да уж, хорош Сахар Медович! За хорошие дела к чертям на кулички генерала не засунули б. И теперь, вот, где солдатские деньги пропадают, где - лошадиные кормовые? Я уж чую, я чу-ую...

- Ну, Шмит, ты уж это слишком, - сказала Маруся ласково.

Не вытерпел Андрей Иваныч: с противным самому себе любопытством поднял глаза. Шмит сидел на диване, Маруся стояла сзади под пальмой. Перегнулась сейчас к Шмиту и тихонько, один раз, провела по жестким Шмитовым волосам. Один раз, - но, должно быть, так нежно, должно быть, так нежно.

У Андрея Иваныча так и екнуло. "Но какое мне дело?" Никакого, да. А щемит все сильнее. "Если бы вот так когда-нибудь мне один раз, только один раз..."

Проснулся Андрей Иваныч, когда Шмит назвал его имя.

- ...Андрей Иваныч у нас один-единственный, агнчик невинный. А то все на подбор. Я? Меня сюда - за оскорбление действием, Молочку - за публичное непотребство. Нечесу - за губошлебство. Косинского - за карты... Берегитесь, агнчик: сгинете тут, сопьетесь, застрелитесь...

Может оттого, что Маруся стояла под пальмой, или от усмешки Шмитовой - но только невтерпеж - Андрей Иваныч вскочил:

- Это уж вы, знаете, слишком, уж на это-то меня хватит, чтобы не спиться. Да и что вам за дело?

- Ка-кой же вы! - засмеялась Маруся, золотая паутинка - самая последняя секундочка - зазвенела. - Ведь ты же, Шмит, шутишь? Ведь, да?

Опять наглянулась к Шмиту из-за дивана. "Только б не гладила... Не надо же, не надо", - молился Андрей Иваныч, затаил дух... Кажется, она что-то спросила - ответил наобум-Лазаря:

- Нет, благодарю вас...

- То есть, как - благодарю? Вы о чем же это изволите думать? Ведь я спросила, были ли вы у Нечесов.

И только, когда Шмит уходил, Андрей Иваныч становился Андрей Иванычем, нет никакого Гусляйкина, не надо бояться, что она погладит Шмита, все просто, все ласково, все радостно.

Когда вдвоем - тут и думать не надо, о чем говорить: само говорится. Так и скачут, и играют слова, как весенний дождь. Такой поток, что Андрей Иваныч обрывает, не договаривает. Но она должна понять, она понимает, она слышит самое... Или, может, так кажется? Может, Андрей Иваныч придумал себе свою Марусю? Ах, все равно, лишь бы...

Запомнился - уложен в ларчик драгоценный - один вечер. То все ведро стояло, теплынь, без шинелей ходили, это в ноябре-то. А тут вдруг дунуло сиверком. Синева побледнела, и к вечеру - зима.

Андрей Иваныч и Маруся огня не зажигали, сидели, вслушиваясь в шушуканье сумерек. Пухлыми хлопьями, шапками сыпался снег, синий, тихий. Тихо пел колыбельную - и плыть, плыть, покачиваться в волнах сумерек, слушать, баюкать грусть...

Андрей Иваныч отсел нарочно в дальний угол дивана от Маруси: так лучше, так будет только самое тонкое, самое белое - снег.

- Вот, дерево теперь все белое, - вслух думала Маруся, и на белом дереве - птица, дремлет уж час и два, не хочет улететь...

Тихое снежное мерцанье за окном. Тихая боль в сердце.

- Теперь и у нас, в деревне, зима, - ответил Андрей Иваныч. - Собаки зимою ведь особенно лают, вы помните? Да? Мягко и кругло. Кругло, да... А в сумерках - дым от старновки над белой крышей, такой уютный. Все синее, тихое, и навстречу идет баба с коромыслом и ведрами...

Марусино лицо с закрытыми глазами было такое тревожно-бледное и нежное от снежных отсветов... Чтобы не видеть - уж лучше не видеть, - Андрей Иваныч тоже закрыл глаза...

А когда зажгли лампу, ничего уж не было, ничего такого, что привиделось без лампы.

И эти все слова о дремлющей на снежном дереве птице, синем вечере - показались такими незначущими, не особенными.

Но запомнились.

6. Лошадиный корм.

У русской печки - хайло-то какое ведь: ненасытное. Один сноп спалили и другой, и десятый - и все мало, и заваливают еще. Так, вот, и генерал за обедом: уж и суп поел, и колдунов литовских горку, и кашки пуховой гречишной покушал с миндальным молоком, и равиолей с десяток спровадил, и мяса черкасского, в красном вине тушеного, две порции усидел. Несет зайченок-повар новое блюдо - хитрый какой-то паштет, крепким перцем пахнет, мушкатом, - как паштета не с'есть? Душа генеральская хочет паштета, а брюхо уж по сих пор полно. Да генерал хитер: знает как бренное тело заставить за духом итти.

- Ларька, вазу мне, - квакнул генерал.

Покатился самоварный Ларька, мигом притащил генералу большую, длинную и узкую, вазу китайского расписного форфора. Отвернулся в сторонку генерал и облегчился на древне-римский манер.

- Ф-фу! - вздохнул затем - и положил себе на тарелку паштета кусок.

За хозяйку сидела не генеральша: посади ее - натворит еще чего-нибудь такого. Сидела за хозяйку свояченица Агния, с веснущатым, вострым носом. А генеральша устроилась поодаль, ничего почти что не ела, глазами была не здесь, прихлебывала все из стаканчика.

Покушав, генерал пришел в настроение:

- А ну-ка скажи, Агния, знаешь ли ты, когда дама офицером бывает, - ну, знаешь?

Веснущатая, дощатая, выцветшая Агния почуяла какую-то каверзу, заерзала на стуле. Нет, не знает она...

- Ух ты-ы! Как же ты не знаешь? Тогда дама бывает офицером, когда она бывает... в каком чине? В каком чине, а? Поняла?

Затрепыхалась, заалела, закашляла Агния: кх-кх-кх! Куда и деваться не знала. Чай, ведь - девица она - и этакое... скоромное... А генерал заливался: сначала внизу, в бур-болоте на дне, а потом наверху, тоненькой лягушечкой.

Забылась Агния, занялась паштетом, глаза - в тарелку, быстро, быстро отправляла крошечные кусочки в рот. А генерал медленно нагибался, нагибался к Агнии, замер - да как гукнет вдруг на нее этаким басом, как из бучила:

- Г-гу-у!

Ихнула Агния благим матом, сидя, запрыгала на стуле, заморгала, запричитала:

- Штоп тебе... штоп тебе... штоп тебе...

Раз двадцать этак вот "штоп тебе" - и под самый конец тихонько: провалиться, - штоп тебе провалиться, пр-ровалиться"... Была у Агнии такая чудная привычка: все пугал ее со скуки из-за углов генерал - вот и привыкла.


Страницы: 1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15 

Скачать полный текст (141 Кб)
Перейти на страницу автора


Главная / Стихи / Проза / Биографии       Современные авторы - на серверах Стихи.ру и Проза.ру

TopList
Rambler's Top100
Rambler's Top100
© Русский литературный клуб. Все произведения, опубликованные на этом сервере, перешли в общественное достояние. Срок охраны авторских прав на них закончился и теперь они могут свободно копироваться в Интернете. Информация о сервере и контактные данные.