Главная / Стихи / Проза / Биографии

Поиск:
 

Классикару

Мы (Евгений Замятин)


Страницы: 1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32 


вопросительных знаков, но лишь одни восклицательные, запятые и точки.

И вот, руководимый, как мне кажется, именно авторским долгом, сегодня в

16 я взял аэро и снова отправился в Древний Дом. Был сильный встречный

ветер. Аэро с трудом продирался сквозь воздушную чащу, прозрачные ветви

свистели и хлестали. Город внизу - весь будто из голубых глыб льда. Вдруг

- облако, быстрая косая тень, лед свинцовеет, набухает, как весной, когда

стоишь на берегу и ждешь: вот сейчас все треснет, хлынет, закрутится,

понесет; но минута за минутой, а лед все стоит, и сам набухаешь, сердце

бьется все беспокойней, все чаще (впрочем, зачем пишу я об этом и откуда эти

странные ощущения? Потому что ведь нет такого ледокола, какой мог бы

взломать прозрачнейший и прочнейший хрусталь нашей жизни...).

У входа в Древний Дом - никого. Я обошел кругом и увидел старуху

привратницу возле Зеленой Стены: приставила козырьком руку, глядит вверх.

Там над Стеной - острые, черные треугольники каких-то птиц: с карканием

бросаются на приступ - грудью о прочную ограду из электрических волн - и

назад, и снова над Стеною.

Я вижу: по темному, заросшему морщинами лицу - косые, быстрые тени,

быстрый взгляд на меня.

- Никого, никого, никого нету! Да! И ходить незачем. Да...

То есть как это незачем? И что это за странная манера - считать меня

только чьей-то тенью. А может быть, сами вы все - мои тени. Разве я не

населил вами эти страницы - еще недавно четырехугольные белые пустыни. Без

меня разве бы увидели вас все те, кого я поведу за собой по узким тропинкам

строк?

Всего этого я, разумеется, не сказал ей; по собственному опыту я знаю:

самое мучительное - это заронить в человека сомнение в том, что он -

реальность, трехмерная - а не какая-либо иная - реальность. Я только сухо

заметил ей, что ее дело открывать дверь, и она впустила меня во двор.

Пусто. Тихо. Ветер - там, за стенами, далекий, как тот день, когда мы

плечом к плечу, двое-одно, вышли снизу, из коридоров - если только это

действительно было. Я шел под какими-то каменными арками, где шаги,

ударившись о сырые своды, падали позади меня - будто все время другой шагал

за мной по пятам. Желтые - с красными кирпичными прыщами - стены следили

за мной сквозь темные квадратные очки окон, следили, как я открывал певучие

двери сараев, как я заглядывал в углы, тупики, закоулки. Калитка в заборе и

пустырь - памятник Великой Двухсотлетней Войны: из земли - голые каменные

ребра, желтые оскаленные челюсти стен, древняя печь с вертикалью трубы -

навеки окаменевший корабль среди каменных желтых и красных кирпичных

всплесков.

Показалось: именно эти желтые зубы я уже видел однажды - неясно, как

на дне, сквозь толщу воды - и я стал искать. Проваливался в ямы, спотыкался

о камни, ржавые лапы хватали меня за юнифу, по лбу ползли вниз, в глаза,

остросоленые капли пота...

Нигде! Тогдашнего выхода снизу из коридоров я нигде не мог найти - его

не было. А впрочем - так, может быть, и лучше: больше вероятия, что все это

- был один из моих нелепых "снов".

Усталый, весь в какой-то паутине, в пыли, - я уже открыл калитку -

вернуться на главный двор. Вдруг сзади - шорох, хлюпающие шаги, и передо

мною - розовые крылья-уши, двоякоизогнутая улыбка S.

Он, прищурившись, ввинтил в меня свои буравчики и спросил:

- Прогуливаетесь?

Я молчал. Руки мешали.

- Ну что же, теперь лучше себя чувствуете?

- Да, благодарю вас. Кажется, прихожу в норму.

Он отпустил меня - поднял глаза вверх. Голова запрокинута - и я в

первый раз заметил его кадык.

Вверху невысоко - метрах в 50 - жужжали аэро. По их медленному

низкому лету, по спущенным вниз черным хоботам наблюдательных труб - я

узнал аппараты Хранителей. Но их было не два и не три, как обычно, а от

десяти до двенадцати (к сожалению, должен ограничиться приблизительной

цифрой).

- Отчего их так сегодня много? - взял я на себя смелость спросить.

- Отчего? Гм... Настоящий врач начинает лечить еще здорового человека,

такого, какой заболеет еще только завтра, послезавтра, через неделю.

Профилактика, да!

Он кивнул, заплюхал по каменным плитам двора. Потом обернулся - и

через плечо мне:

- Будьте осторожны!

Я один. Тихо. Пусто. Далеко над Зеленой Стеной мечутся птицы, ветер.

Что он этим хотел сказать?

Аэро быстро скользит по течению. Легкие, тяжелые тени от облаков, внизу

- голубые купола, кубы из стеклянного льда - свинцовеют, набухают...

Вечером:

Я раскрыл свою рукопись, чтобы занести на эти страницы несколько, как

мне кажется, полезных (для вас, читатели) мыслей о великом Дне Единогласия

- этот день уже близок. И увидел: не могу сейчас писать. Все время

вслушиваюсь, как ветер хлопает темными крыльями о стекло стен, все время

оглядываюсь, жду. Чего? Не знаю. И когда в комнате у меня появились знакомые

коричневато-розовые жабры - я был очень рад, говорю чистосердечно. Она

села, целомудренно оправила запавшую между колен складку юнифы, быстро

обклеила всего меня улыбками - по кусочку на каждую из моих трещин, - и я

почувствовал себя приятно, крепко связанным.

- Понимаете, прихожу сегодня в класс ( - она работает на

Детско-воспитательном Заводе) - и на стене карикатура. Да, да, уверяю вас!

Они изобразили меня в каком-то рыбьем виде. Быть может, я и на самом деле...

- Нет, нет, что вы, - поторопился я сказать (вблизи в самом деле

ясно, что ничего похожего на жабры нет, и у меня о жабрах - это было

совершенно неуместно).

- Да в конце концов - это и не важно. Но, понимаете: самый поступок.

Я, конечно, вызвала Хранителей. Я очень люблю детей, и я считаю, что самая

трудная и высокая любовь - это жестокость - вы понимаете?

Еще бы! Это так пересекалось с моими мыслями. Я не утерпел и прочитал

ей отрывок из своей 20-й записи, начиная отсюда: "Тихонько,

металлически-отчетливо постукивают мысли..."

Не глядя я видел, как вздрагивают коричнево-розовые щеки, и они

двигаются ко мне все ближе, и вот в моих руках - сухие, твердые, даже

слегка покалывающие пальцы.

- Дайте, дайте это мне! Я сфонографирую это и заставлю детей выучить

наизусть. Это нужно не столько вашим венерянам, сколько нам, нам - сейчас,

завтра, послезавтра.

Она оглянулась - и совсем тихо:

- Вы слышали: говорят, что в День Единогласия...

Я вскочил:

- Что - что говорят? Что - в День Единогласия?

Уютных стен уже не было. Я мгновенно почувствовал себя выброшенным

туда, наружу, где над крышами метался огромный ветер и косые сумеречные

облака - все ниже...

Ю обхватила меня за плечи решительно, твердо (хотя я заметил: резонируя

мое волнение - косточки ее пальцев дрожали).

- Сядьте, дорогой, не волнуйтесь. Мало ли что говорят... И потом, если

только вам это нужно - в этот день я буду около вас, я оставлю своих детей

из школы на кого-нибудь другого - и буду с вами, потому что ведь вы,

дорогой, вы - тоже дитя, и вам нужно...

- Нет, нет, - замахал я, - ни за что! Тогда вы в самом деле будете

думать, что я какой-то ребенок - что я один не могу... Ни за что!( -

сознаюсь: у меня были другие планы относительно этого дня).

Она улыбнулась: неписаный текст улыбки, очевидно, был: "Ах, какой

упрямый мальчик!" Потом села. Глаза опущены. Руки стыдливо оправляют снова

запавшую между колен складку юнифы - и теперь о другом:

- Я думаю, что я должна решиться... ради вас... Нет, умоляю вас, не

торопите меня, я еще должна подумать...

Я не торопил. Хотя и понимал, что должен быть счастлив и что нет

большей чести, чем увенчать собою чьи-нибудь вечерние годы.

...Всю ночь - какие-то крылья, и я хожу и закрываю голову руками от

крыльев. А потом - стул. Но стул - не наш, теперешний, а древнего образца,

из дерева. Я перебираю ногами, как лошадь (правая передняя - и левая

задняя, левая передняя - и правая задняя), стул подбегает к моей кровати,

влезает на нее - и я люблю деревянный стул: неудобно, больно.

Удивительно: неужели нельзя придумать никакого средства, чтобы излечить

эту сноболезнь или сделать ее разумной - может быть, даже полезной.

Запись 22-я.

Конспект:

ОЦЕПЕНЕВШИЕ ВОЛНЫ. ВСЕ СОВЕРШЕНСТВУЕТСЯ. Я - МИКРОБ.

Вы представьте себе, что стоите на берегу: волны - мерно вверх; и

поднявшись - вдруг так и остались, застыли, оцепенели. Вот так же жутко и

не естественно было и это - когда внезапно спуталась, смешалась,

остановилась наша, предписанная Скрижалью, прогулка. Последний раз нечто

подобное, как гласят наши летописи, произошло 119 лет назад, когда в самую

чащу прогулки, со свистом и дымом свалился с неба метеорит.

Мы шли так, как всегда, то есть так, как изображены воины на

ассирийских памятниках: тысяча голов - две слитных, интегральных ноги, две

интегральных, в размахе, руки. В конце проспекта - там, где грозно гудела

аккумулирующая башня - навстречу нам четырехугольник: по бокам, впереди,

сзади - стража; в середине трое, на юнифах этих людей - уже нет золотых

нумеров - и все до жути ясно.

Огромный циферблат на вершине башни - это было лицо: нагнулось из

облаков и, сплевывая вниз секунды, равнодушно ждало. И вот ровно в 13 часов

и 6 минут - в четырехугольнике произошло замешательство. Все это было

совсем близко от меня, мне видны были мельчайшие детали, и очень ясно

запомнилась тонкая, длинная шея и на виске - путаный переплет голубых

жилок, как реки на географической карте маленького неведомого мира, и этот

неведомый мир - видимо, юноша. Вероятно, он заметил кого-то в наших рядах:


Страницы: 1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32 

Скачать полный текст (311 Кб)
Перейти на страницу автора


Главная / Стихи / Проза / Биографии       Современные авторы - на серверах Стихи.ру и Проза.ру

TopList
Rambler's Top100
Rambler's Top100
© Русский литературный клуб. Все произведения, опубликованные на этом сервере, перешли в общественное достояние. Срок охраны авторских прав на них закончился и теперь они могут свободно копироваться в Интернете. Информация о сервере и контактные данные.