Главная / Стихи / Проза / Биографии

Поиск:
 

Классикару

Мы (Евгений Замятин)


Страницы: 1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32 


- Может быть, в этот день... - остановилась, и брови еще темнее.

Взяла мою руку, крепко сжала ее. - Скажи, ты меня не забудешь, ты всегда

будешь обо мне помнить?

- Почему ты так? О чем ты? I, милая?

I молчала, и ее глаза уже - мимо меня, сквозь меня, далекие. Я вдруг

услышал, как ветер хлопает о стекло огромными крыльями (разумеется, это было

и все время, но услышал я только сейчас), и почему-то вспомнились

пронзительные птицы над вершиной Зеленой Стены.

I встряхнула головой, сбросила с себя что-то. Еще раз, секунду,

коснулась меня вся - так аэро секундно, пружинно касается земли перед тем,

как сесть.

- Ну, давай мои чулки! Скорее!

Чулки - брошены у меня на столе, на раскрытой (193-й) странице моих

записей. Второпях я задел за рукопись, страницы рассыпались и никак не

сложить по порядку, а главное - если и сложить, все равно, не будет

настоящего порядка, все равно - останутся какие-то пороги, ямы, иксы.

- Я не могу так, - сказал я. - Ты - вот - здесь, рядом, и будто

все-таки за древней непрозрачной стеной: я слышу сквозь стены шорохи, голоса

- и не могу разобрать слов, не знаю, что там. Я не могу так. Ты все время

что-то недоговариваешь, ты ни разу не сказала мне, куда я тогда попал в

Древнем Доме, и какие коридоры, и почему доктор - или, может быть, ничего

этого не было?

I положила мне руки на плечи, медленно, глубоко вошла в глаза.

- Ты хочешь узнать все?

- Да, хочу. Должен.

- И ты не побоишься пойти за мной всюду, до конца - куда бы я тебя ни

повела?

- Да, всюду!

- Хорошо. Обещаю тебе: когда кончится праздник, если только... Ах да:

а как ваш "[Интеграл]" - все забываю спросить - скоро?

- Нет: что "если только"? Опять? Что "если только"?

Она (уже у двери):

- Сам увидишь...

Я - один. Все, что от нее осталось, - это чуть слышный запах, похожий

на сладкую, сухую, желтую пыль каких-то цветов из-за Стены. И еще: прочно

засевшие во мне крючочки-вопросы - вроде тех, которыми пользовались древние

для охоты на рыбу (Доисторический Музей).

...Почему она вдруг об "[Интеграле]"?

Запись 24-я.

Конспект:

ПРЕДЕЛ ФУНКЦИИ. ПАСХА. ВСЕ ЗАЧЕРКНУТЬ.

Я - как машина, пущенная на слишком большое число оборотов; подшипники

накалились, еще минута - закапает расплавленный металл, и все - в ничто.

Скорее - холодной воды, логики. Я лью ведрами, но логика шипит на горячих

подшипниках и расплывается в воздухе неуловимым белым паром.

Ну да, ясно: чтобы установить истинное значение функции - надо взять

ее предел. И ясно, что вчерашнее нелепое "растворение во Вселенной", взятое

в пределе, есть смерть. Потому что смерть - именно полнейшее растворение

меня во Вселенной. Отсюда если через "Л" обозначим любовь, а через "С"

смерть, то Л-f(С), то есть любовь и смерть...

Да, именно, именно. Потому-то я и боюсь I, я борюсь с ней, я не хочу.

Но почему же во мне рядом и "я не хочу" и "мне хочется"? В том-то и ужас,

что мне хочется опять этой вчерашней блаженной смерти. В том-то и ужас, что

даже теперь, когда логическая функция проинтегрирована, когда очевидно, что

она неявно включает в себя смерть, я все-таки хочу ее губами, руками,

грудью, каждым миллиметром...

Завтра - День Единогласия. Там, конечно, будет и она, увижу ее, но

только издали. Издали - это будет больно, потому что мне надо, меня

неудержимо тянет, чтобы - рядом с ней, чтобы - ее руки, ее плечо, ее

волосы... Но я хочу даже этой боли - пусть.

Благодетель великий! Какой абсурд - хотеть боли. Кому же непонятно,

что болевые - отрицательные слагаемые уменьшают ту сумму, которую мы

называем счастьем. И следовательно... И вот - никаких "следовательно".

Чисто. Голо.

Вечером:

Сквозь стеклянные стены дома - ветреный, лихорадочно-розовый,

тревожный закат. Я поворачиваю кресло так, чтобы передо мною не торчало это

розовое, перелистываю записи - и вижу: опять я забыл, что пишу не для себя,

а для вас, неведомые, кого я люблю и жалею, - для вас, еще плетущихся

где-то в далеких веках, внизу.

Вот - о Дне Единогласия, об этом великом дне. Я всегда любил его - с

детских лет. Мне кажется, для нас - это нечто вроде того, что для древних

была их "Пасха". Помню, накануне, бывало, составишь себе такой часовой

календарик, - с торжеством вычеркиваешь по одному часу: одним часом ближе,

на один час меньше ждать... Будь я уверен, что никто не увидит, - честное

слово, я бы и нынче всюду носил с собой такой календарик и следил по нему,

сколько еще осталось до завтра, когда я увижу - хоть издали...

(Помешали: принесли новую, только что из мастерской, юнифу. По обычаю

нам всем выдают новые юнифы к завтрашнему дню. В коридоре - шаги, радостные

возгласы, шум.)

Я продолжаю. Завтра я увижу все то же, из года в год повторяющееся и

каждый раз по-новому волнующее зрелище: могучую Чашу Согласия, благоговейно

поднятые руки. Завтра - день ежегодных выборов Благодетеля. Завтра мы снова

вручим Благодетелю ключи от незыблемой твердыни нашего счастья.

Разумеется, это непохоже на беспорядочные, неорганизованные выборы у

древних, когда - смешно сказать - даже неизвестен был заранее самый

результат выборов. Строить государство на совершенно не учитываемых

случайностях, вслепую - что может быть бессмысленней? И вот все же,

оказывается, нужны были века, чтобы понять это.

Нужно ли говорить, что у нас и здесь, как во всем, - ни для каких

случайностей нет места, никаких неожиданностей быть не может. И самые выборы

имеют значение скорее символическое: напомнить, что мы единый, могучий

миллионоклеточный организм, что мы - говоря словами "Евангелия" древних -

единая Церковь. Потому что история Единого Государства не знает случая,

чтобы в этот торжественный день хотя бы один голос осмелился нарушить

величественный унисон.

Говорят, древние производили выборы как-то тайно, скрываясь, как воры;

некоторые наши историки утверждают даже, что они являлись на выборные

празднества тщательно замаскированными (воображаю это фантастически-мрачное

зрелище: ночь, площадь, крадущиеся вдоль стен фигуры в темных плащах;

приседающее от ветра багровое пламя факелов...). Зачем нужна была вся эта

таинственность - до сих пор не выяснено окончательно; вероятней всего,

выборы связывались с какими-нибудь мистическими, суеверными, может быть,

даже преступными обрядами. Нам же скрывать или стыдиться нечего: мы

празднуем выборы открыто, честно, днем. Я вижу, как голосуют за Благодетеля

все; все видят, как голосую за Благодетеля я - и может ли быть иначе, раз

"все" и "я" - это единое "Мы". Насколько это облагораживающей, искренней,

выше, чем трусливая воровская "тайна" у древних. Потом: насколько это

целесообразней. Ведь если даже предположить невозможное, то есть

какой-нибудь диссонанс в обычной монофонии, так ведь незримые Хранители

здесь же, в наших рядах: они тотчас могут установить нумера впавших в

заблуждение и спасти их от дальнейших ложных шагов, а Единое Государство -

от них самих. И наконец, еще одно...

Сквозь стену слева: перед зеркальной дверью шкафа - женщина торопливо

расстегивает юнифу. И на секунду, смутно: глаза, губы, две острых розовых

завязи. Затем падает штора, во мне мгновенно все вчерашнее, и я не знаю, что

"наконец еще одно", и не хочу об этом, не хочу! Я хочу одного: I. Я хочу,

чтобы она каждую минуту, всякую минуту, всегда была со мной - только со

мной. И то, что я писал вот сейчас о Единогласии, это все не нужно, не то,

мне хочется все вычеркнуть, разорвать, выбросить. Потому что я знаю (пусть

это кощунство, но это так): праздник только с нею, только тогда, если она

будет рядом, плечом к плечу. А без нее завтрашнее солнце будет только

кружочком из жести, и небо - выкрашенная синим жесть, и сам я.

Я хватаюсь за телефонную трубку:

- I, это вы?

- Да, я. Как вы поздно!

- Может быть, еще не поздно. Я хочу вас попросить... Я хочу, чтоб вы

завтра были со мной. Милая...

"Милая" - я говорю совсем тихо. И почему-то мелькает то, что было

сегодня утром на эллинге: в шутку положили под стотонный молот часы -

размах, ветром в лицо - и стотонно-нежное, тихое прикосновение к хрупким

часам.

Пауза. Мне чудится, я слышу там - в комнате I - чей-то шепот. Потом

ее голос:

- Нет, не могу. Ведь вы понимаете: я бы сама... Нет, не могу. Отчего?

Завтра увидите.

Ночь.

Запись 25-я.

Конспект:

СОШЕСТВИЕ С НЕБЕС. ВЕЛИЧАЙШАЯ В ИСТОРИИ КАТАСТРОФА. ИЗВЕСТНОЕ

КОНЧИЛОСЬ.

Когда перед началом все встали и торжественным медленным пологом

заколыхался над головами гимн - сотни труб Музыкального Завода и миллионы

человеческих голосов, - я на секунду забыл все: забыл что-то тревожное, что

говорила о сегодняшнем празднике I, забыл, кажется, даже о ней самой. Я был

сейчас тот самый мальчик, какой некогда в этот день плакал от крошечного,

ему одному заметного пятнышка на юнифе. Пусть никто кругом не видит, в каких

я черных несмываемых пятнах, но ведь я-то знаю, что мне, преступнику, не

место среди этих настежь раскрытых лиц. Ах, встать бы вот сейчас и,

захлебываясь, выкричать все о себе. Пусть потом конец - пусть! - но одну

секунду почувствовать себя чистым, бессмысленным, как это детски-синее небо.

Все глаза были подняты туда, вверх: в утренней, непорочной, еще не

высохшей от ночных слез синеве - едва заметное пятно, то темное, то одетое

лучами. Это с небес нисходил к нам Он - новый Иегова на аэро, такой же

мудрый и любяще-жестокий, как Иегова древних. С каждой минутой Он все ближе,


Страницы: 1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32 

Скачать полный текст (311 Кб)
Перейти на страницу автора


Главная / Стихи / Проза / Биографии       Современные авторы - на серверах Стихи.ру и Проза.ру

TopList
Rambler's Top100
Rambler's Top100
© Русский литературный клуб. Все произведения, опубликованные на этом сервере, перешли в общественное достояние. Срок охраны авторских прав на них закончился и теперь они могут свободно копироваться в Интернете. Информация о сервере и контактные данные.