Главная / Стихи / Проза / Биографии

Поиск:
 

Классикару

Мы (Евгений Замятин)


Страницы: 1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32 


- Слушай, I, - я должен... я должен тебе все... Нет, нет, я сейчас -

я только выпью воды...

Во рту - сухо, все как обложено промокательной бумагой. Я наливал воду

- и не могу: поставил стакан на стол и крепко взялся за графин обеими

руками.

Теперь я увидел: синий дымок - это от папиросы. - Она поднесла к

губам, втянула, жадно проглотила дым - так же, как я воду, и сказала:

- Не надо. Молчи. Все равно - ты видишь: я все-таки пришла. Там,

внизу - меня ждут. И ты хочешь, чтоб эти наши последние минуты...

Она швырнула папиросу на пол, вся перевесилась через ручку кресла назад

(там в стене кнопка, и ее трудно достать) - и мне запомнилось, как

покачнулось кресло и поднялись от пола две его ножки. Потом упали шторы.

Подошла, обхватила крепко. Ее колени сквозь платье - медленный,

нежный, теплый, обволакивающий все яд...

И вдруг... Бывает: уж весь окунулся в сладкий и теплый сон - вдруг

что-то прокололо, вздрагиваешь, и опять глаза широко раскрыты... Так сейчас:

на полу в ее комнате затоптанные розовые талоны. и на одном: буква Ф и

какие-то цифры... Во мне они - сцепились в один клубок, и я даже сейчас не

могу сказать, что это было за чувство, но я стиснул ее так, что она от боли

вскрикнула...

Еще одна минута - из этих десяти или пятнадцати, на ярко-белой подушке

- закинутая назад с полузакрытыми глазами голова; острая, сладкая полоска

зубов. И это все время неотвязно, нелепо, мучительно напоминает мне о

чем-то, о чем нельзя, о чем сейчас - не надо. И я все нежнее, все жесточе

сжимаю ее - все ярче синие пятна от моих пальцев...

Она сказала (не открывая глаз - это я заметил) :

- Говорят, ты вчера был у Благодетеля? Это правда?

- Да, правда.

И тогда глаза распахнулись - и я с наслаждением смотрел, как быстро

бледнело, стиралось, исчезало ее лицо: одни глаза.

Я рассказал ей все. И только - не знаю почему... нет, неправда, знаю

- только об одном промолчал - о том, что Он говорил в самом конце, о том,

что я им был нужен только...

Постепенно, как фотографический снимок в проявителе, выступило ее лицо:

щеки, белая полоска зубов, губы. Встала, подошла к зеркальной двери шкафа.

Опять сухо во рту. Я налил себе воды, но пить было противно - поставил

стакан на стол и спросил:

- Ты за этим и приходила - потому что тебе нужно было узнать?

Из зеркала на меня - острый, насмешливый треугольник бровей,

приподнятых вверх, к вискам. Она обернулась что-то сказать мне, но ничего не

сказала.

Не нужно. Я знаю.

Проститься с ней? Я двинул свои - чужие - ноги, задел стул - он упал

ничком, мертвый, как там - у нее в комнате. Губы у нее были холодные -

когда-то такой же холодный был пол вот здесь, в моей комнате возле кровати.

А когда ушла - я сел на пол, нагнулся над брошенной ее папиросой, -

Я не могу больше писать - я не хочу больше!

Запись 39-я.

Конспект:

КОНЕЦ.

Все это было как последняя крупинка соли, брошенная в насыщенный

раствор: быстро, колючась иглами, поползли кристаллы, отвердели, застыли. И

мне было ясно: все решено - и завтра утром я сделаю это. Было это то же

самое, что убить себя - но, может быть, только тогда я и воскресну. Потому

что ведь только убитое и может воскреснуть.

На западе, ежесекундно в синей судороге содрогалось небо. Голова у меня

горела и стучала. Так я просидел всю ночь и заснул только часов в семь утра,

когда тьма уже втянулась, зазеленела и стали видны усеянные птицами

кровли...

Проснулся: уже десять (звонка сегодня, очевидно, не было). На столе -

еще со вчерашнего - стоял стакан с водой. Я жадно выглотал воду и побежал:

мне надо было все это скорее, как можно скорее.

Небо - пустынное, голубое, дотла выеденное бурей. Колючие углы теней,

все вырезано из синего осеннего воздуха - тонкое - страшно притронуться:

сейчас же хрупнет, разлетится стеклянной пылью. И такое - во мне: нельзя

думать, не надо думать. не надо думать, иначе - -

И я не думал, даже, может быть, не видел по-настоящему, а только

регистрировал. Вот на мостовой - откуда-то ветки, листья на них зеленые,

янтарные, малиновые. Вот наверху - перекрещиваясь, мечутся птицы и аэро.

Вот - головы, раскрытые рты, руки машут ветками. Должно быть, все это орет,

каркает, жужжит...

Потом - пустые, как выметенные какой-то чумой, улицы. Помню:

споткнулся обо что-то нестерпимо мягкое, податливое и все-таки неподвижное.

Нагнулся: труп. Он лежал на спине, раздвинув согнутые ноги, как женщина.

Лицо...

Я узнал толстые, негрские и как будто даже сейчас еще брызжущие смехом

губы. Крепко зажмуривши глаза, он смеялся мне в лицо. Секунда - я

перешагнул через него и побежал - потому что я уже не мог, мне надо было

сделать все скорее, иначе - я чувствовал - сломаюсь, прогнусь, как

перегруженный рельс...

К счастью - это было уже в двадцати шагах, уже вывеска - золотые

буквы "Бюро Хранителей". На пороге я остановился, хлебнул воздуху, сколько

мог - и вошел.

Внутри, в коридоре - бесконечной цепью, в затылок, стояли нумера, с

листками, с толстыми тетрадками в руках. Медленно подвигались на шаг, на два

- и опять останавливались.

Я заметался вдоль цепи, голова расскакивалась, я хватал их за рукава, я

молил их - как больной молит дать ему скорее чего-нибудь такого, что

секундной острейшей мукой сразу перерубило бы все.

Какая-то женщина, туго перетянутая поясом поверх юнифы, отчетливо

выпячены два седалищных полушара, и она все время поводила ими по сторонам,

как будто именно там у нее были глаза. Она фыркнула на меня:

- У него живот болит! Проводите его в уборную - вон, вторая дверь

направо...

И на меня - смех: и от этого смеха что-то к горлу, и я сейчас закричу

или... или...

Вдруг сзади кто-то схватил меня за локоть. Я обернулся: прозрачные,

крылатые уши. Но они были не розовые, как обыкновенно, а пунцовые: кадык на

шее ерзал - вот-вот прорвет тонкий чехол.

- Зачем вы здесь? - спросил он, быстро ввинчиваясь в меня.

Я так и вцепился в него:

- Скорее - к вам в кабинет... Я должен все - сейчас же! Это хорошо,

что именно вам... Это может быть ужасно, что именно вам, но это хорошо, это

хорошо...

Он тоже знал [ее], и от этого мне было еще мучительней, но, может быть,

он тоже вздрогнет, когда услышит, и мы будем убивать уже вдвоем, я не буду

один в эту последнюю мою секунду...

Захлопнулась дверь. Помню: внизу под дверью прицепилась какая-то

бумажка и заскребла на полу, когда дверь закрывалась, а потом, как колпаком,

накрыло какой-то особенной, безвоздушной тишиной. Если бы он сказал хоть

одно слово - все равно какое - самое пустяковое слово, я бы все сдвинул

сразу. Но он молчал.

И, весь напрягшись до того, что загудело в ушах, - я сказал (не

глядя):

- Мне кажется - я всегда ее ненавидел, с самого начала. Я боролся...

А впрочем - нет, нет, не верьте мне: я мог и не хотел спастись, я хотел

погибнуть, это было мне дороже всего... то есть не погибнуть, а чтобы она...

И даже сейчас - даже сейчас, когда я уже все знаю... Вы знаете, вы знаете,

что меня вызывал Благодетель?

- Да, знаю.

- Но то, что Он сказал мне... Поймите же - это вот все равно, как

если сейчас выдернуть из-под вас пол - и вы со всем, что вот тут на столе

- с бумагой, чернилами... чернила выплеснутся - и все в кляксу...

- Дальше, дальше! И торопитесь. Там ждут другие.

И тогда я - захлебываясь, путаясь - все, что было, все, что записано

здесь. О себе настоящем и о себе лохматом, и то, что она сказала тогда о

моих руках - да, именно с этого все и началось, - и как я тогда не хотел

исполнить свой долг, и как обманывал себя, и как она достала подложные

удостоверения, и как я ржавел день ото дня, и коридоры внизу, и как там -

за Стеною...

Все это - несуразными комьями, клочьями - я захлебывался, слов не

хватало. Кривые, двояко-изогнутые губы с усмешкой пододвигали ко мне нужные

слова - я благодарно кивал: да, да... И вот (что же это?) - вот уже

говорит за меня он, а я только слушаю: "Да, а потом... Так именно и было,

да, да!"

Я чувствую, как от эфира - начинает холодеть вот тут, вокруг ворота, и

с трудом спрашиваю:

- Но как же - но этого вы ниоткуда не могли...

У него усмешка - молча - все кривее... И затем:

- А знаете - вы хотели кой-что от меня утаить, вот вы перечислили

всех, кого заметили там за Стеной, но одного забыли. Вы говорите - нет? А

не помните ли вы, что там мельком, на секунду, - вы видели там... меня? Да,

да: меня.

Пауза.

И вдруг - мне молнийно, до головы, бесстыдно ясно: он - он тоже их...

И весь я, все мои муки, все то, что я, изнемогая, из последних сил принес

сюда, как подвиг - все это только смешно, как древний анекдот об Аврааме и

Исааке. Авраам - весь в холодном поту - уже замахнулся ножом над своим

сыном - над собою - вдруг сверху голос: "Не стоит! Я пошутил..."

Не отрывая глаз от кривеющей все больше усмешки, я уперся руками о край

стола, медленно, медленно вместе с креслом отъехал, потом сразу - себя

всего - схватил в охапку - и мимо криков, ступеней, ртов - опрометью.

Не помню, как я очутился внизу, в одной из общественных уборных при

станции подземной дороги. Там, наверху, все гибло, рушилась величайшая и

разумнейшая во всей истории цивилизация, а здесь - по чьей-то иронии - все

оставалось прежним, прекрасным. И подумать: все это - осуждено, все это

зарастет травой, обо всем этом - будут только "мифы"...

Я громко застонал. И в тот же момент чувствую - кто-то ласково

поглаживает меня по плечу.

Это был мой сосед, занимавший сиденье слева. Лоб - огромная лысая


Страницы: 1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32 

Скачать полный текст (311 Кб)
Перейти на страницу автора


Главная / Стихи / Проза / Биографии       Современные авторы - на серверах Стихи.ру и Проза.ру

TopList
Rambler's Top100
Rambler's Top100
© Русский литературный клуб. Все произведения, опубликованные на этом сервере, перешли в общественное достояние. Срок охраны авторских прав на них закончился и теперь они могут свободно копироваться в Интернете. Информация о сервере и контактные данные.