Рассказ о фокстерьере и театральном интерьере

Вот одно из отвратительнейших местечек  моего нежного театра. Ложа бенуара. Ренуара. Лежа с Ренуаром. Слева. Третья.  Эйфелевы башни из проседевших волос все еще молодящихся дам полусвета - на сцене. Иногда из-за башен показываются числящиеся по этой пьесе персонажи. «Небо», свободное от архитектуры и прописывающее лишь свет, не настолько занимательно, чтобы пялиться в него 3 часа с антрактом для движущегося театрального интерьера: вешалки, банальные вешалки, зеркала, курилки, «мэ» и «же», пирожки, чулки на ногах, г-н театральный критик, вешалки. При этом слушать шепот, голос, крик, стон, плач (редко), пение, стук, скрип... Я и радиоприемник с потугами на виртуальную реальность.  Ад для нарцисса - ничто не отражает. Хотя.
Рядом, довольно близко, по обе стороны от меня,  сидят две женщины. Справа: неучастливо, но с интересом - на сцену.  Значительные неровности на уровни моей груди выдают принадлежность ко второму полу. Смазливый мальчик. Мое колено прижимается к его бедру. Я чувствую его тепло через одежду его кожа. Встраиваюсь в ритм дыхания, но ей что-то не нравится, она меняет позу,
я перестаю улавливать этот штиль -
можно утонуть
в мягких ямах выдоха
захлебнуться этим воздухом раствориться в колебаниях тела и в дрожании эфира у ее губ у ее губ...
Исполнить последнее желание зная что других уже не будет
Слева. Стерва в короткой, очень короткой юбке. Стервы носят светлые колготки под такие короткие, как шерсть на заднице у фокстерьера, одежонки. Почему-то в шарфе. Блондинка, разумеется. Совсем девочка. Левой рукой снимает и надевает кольцо  с правой.  Зависть. Чем же так возбуждает  ее происходящее на сцене, что она беззастенчиво, хотя и метафорически, публично мастурбирует? 
 Оборачивается. Детское, наивное лицо шлюхи меж останкинской и пизанской башен двух беседующих (как всегда у Чехова - нарциссически) второстепенных (хотя таковых у него нет) героев. Отворачивается. Я кладу руку на спинку ее стула. Ладонью - близкое, живое, животное тепло. Разжала пальца, коснувшись ее обманчиво завернутого в материю шарфа кусочка кожи. Через мгновенье тепло приблизилось так телесно, что равномерно легло шерстяной шероховатостью в мою ладонь.
Скрипка, истерические мужские вопли. Мои пальцы вычерчивают нечто, исчислением чего занялся бы Лобачевский. С плеча - чуть ниже - никаких бугорков от вспомогательных  принадлежностей, работающих, в сущности, вместо мышц. Еще ниже. Настоящая, теплая, влажная, и - ощущаю -розовая с уникальным рисунком, подаренным природой на случай преступления - кожа других, не моих пальцев. Ищу место, где начинает пушиться - у запястья - изысканно и вежливо.
   Мои небеса наблюдают за тем, что происходит, и увиденное оставляет их в ненавязчивом равнодушии.