Практика относительности

Похоже, не одни мы удираем от урагана--хайвей забит на мили вперед. Наверное, одинокими бабами, у которых тоже поумирали или поуезжали партнеры—вот мы все и мчимся в сумерках неизвестно куда, оставив дома пустыми и незазищенными.
И почему это должно было случится одновременно? Как всякий экстраверт, мама горюет вслух. И жаль ее—но если бы она замолчала! Каждое ее слово отзывается во мне болезненным эхом:
--Ты не представляешь, как тепло и спокойно мне было эти два года!
(Представляю.)
--Я теперь даже в «Панеру» больше не хожу: мы слишком часто там бывали вместе.
(И на бродволк, и на Лас-Олас, и в Художественный Музей)
  Внезапно зажигается огонек «Проверьте масло». Съезжаю на обочину и проверяю: сухо. Надо искать заправку, покупать, доливать, измерять, доливать, измерять...  Вот и хорошо, полчаса тишины.
Видимо, мы уже въехали в Центральную Флориду: в жизни не видела такой бензозаправки! Просто какой-то полусгнивший сарай, и покупатели под стать—боже, какая жуткая вонь ! Это от того, в покрытых навозом резиновых сапогах—да у него один глаз! И ни одного зуба! Вот она, республиканская глубинка, та самая красная часть карты,  которая—впрочем, не до размышлений. Хватаю с полки бутыль масла, стараясь не смотреть на одноглазого, расплачиваюсь, и бегу назад к машине. Доливаю, заглядываю под днище—течет тонкой струйкой. Приехали.
Мама сидит в машине, сердито нахохлившись, прикрыв нос салфеткой.  Что, навоз? Табак! Ты знаешь, что я терпеть не могу запаха табака! Я тоже, но у нас сейчас посеръезнее проблемы. Мама выслушивает мой доклад и ежится. Мне и самой страшно: где ночевать? Где искать мастерскую? В скудном свете единственного фонаря--о, огни Южной Флориды! А ведь могли пойти в городское убежище,поспали бы на полу, большое дело!—кукурузные поля по обеим сторонам  дороги. У одной из двух грязных бензоколонок-- полугрузовичок почище.  Подхожу у хозяину: где гостиница? Он машет куда-то вправо, в темноту.
--Да я сам в ту сторону—покажу.
Еду за ним. Асфальт приводит прямо в лес. Тьма кромешная, дорога ухабистая, ветки с пулеметным стуком хлещут по крыше. Дворники не справляются с тучами мошкары, превратившими лобовое стекло в черную сетку. Трясемся по ухабам, стараясь не потерять из виду огней полугрузовичка. Что-то этот лес долго не кончается.  Тревожно переглядываемся, и я на всякий случай запираю машину изнутри. Опять загорается огонек »Проверьте масло».
Внезапно выезжаем на хорошо освещенную площадку. Мак-Дональд! Родненький! А вот и гостиница—серенькая, одноэтажная—оплот цивилизации! Полугрузовичок, коротко бибикнув, уезжает. Мы идем будить клерка.
***
Мама категорически отказывается оставаться в  номере: слишком близко к лесу. Ну и что? Не знаю. Но мы же запрем дверь! Отопрут. Кто—лиса? Не знаю—неуютно. Хорошо, клерк еще не заснул—профессионально вежливо улыбаясь, дает нам ключи к другому—ближе к Мак-Дональду. Комната чистенькая, вполне уютная. С облегчением устраиваемся. Мама зажигает все лампы, расстилает кровати—я в душ. Ох, красота! Подставляю ноющие плечи под горячие струи. В комнате мама чихает—раз, другой, третий.
Выхожу—ну, конечно! Запах сырости, типичный для плохо работающего кондиционера. В минуту—нос заложен, горло чешется, глаза слезятся. Почихав с полчаса, шагаем обратно к клерку. Он разговаривает с нами через запертую дверь—вполне его понимаю—но мы умудряемся объяснить ему ситуацию. Да, у обеих аллергия. Нет, с открытыми окнами спать боимся. О, большое спасибо!
В течение следующего получаса клерк водит нас из номера в номер—благо гостиница почти пуста. В каждом номере мы включаем кондиционер и  втроем принюхиваемся. Наконец, клерк приводит нас в комнату с очистителем воздуха. Там тоже есть какой-то застарелый сладковатый запах, но от него мы не чихаем. Мы в восторге жмем ему руки и мчимся за вещами.

  Хочется есть, но спать—больше. Кровать в номере одна. Делим подушки, одеяла, переодеваемся в ночные рубашки—укладываемся, гасим свет. В окно уютно светят огни Мак-Дональда. Мама прикрывает нос простыней.
--Чем же это все-таки пахнет?,--сонно бормочу я.
--Табаком,--говорит она, и мы хохочем, хохочем, хохочем до слез.