Ракетность

Мне восемь. Я стою в комнате  у окна с видом на школу за частным сектором. Дедушка говорит: - Плохо, если стрелять начнут! Дом хорошо просматривается, скорее простреливается, издалека. Время мирное, начало семидесятых прошлого века. О чем он думает? Неужели о войне?!

В школьном бомбоубежище раздевалка, мощные, герметично закрывающиеся двери из тяжелого металла, подземный ход во двор на случай завалов. Тогда во многих дворах нашего города, не только в школьных, рядом с клумбой находился небольшой выход из бомбоубежища, тот самый, на случай завалов, так заново отстраивали Воронеж после страшных разрушений военных лет.

В центре города сохранились дом «Коммуны» и школа, где располагались госпиталя для гражданских, пострадавших от обстрелов и бомбежек летом 1942. Оттуда их и увезли немцы в Песчаный лог на расстрел, когда заняли часть правобережья города. Семь месяцев боев, фронт проходил по паркам и скверам, улицам и площадям, домам и больницам, на гранитных плитах тысячи фамилий павших.

Мирно, город утопает в зелени каштанов и лип, залитых утренним солнцем. Плохо, если стрелять начнут! Эта мысль, спрятанная глубоко в подсознании, у тех, кто видел свой город в руинах, порой прорывалась наружу. От этой фразы становилось жутко, холод закрадывался за грудину и растекался по всему телу.

Я считаю временные промежутки между войнами. В Первую мировую в городе беженцы, на Большой Дворянской синематограф с названием «Увечный воин», перед сеансом крутят военные хроники. Сколько лет прошло с 1914 до 1941? А сколько лет прошло с 1941 до 1972? В мире напряженно. Предчувствие беды отодвигается на неопределенный срок. Чем больше проходило мирного времени, тем яснее осознавалось, что в песочных часах истории осталось совсем мало песчинок.

Наши дни. Моя улица по прежнему утопает в зелени каштанов и солнечном мареве. Тревожно. В кондитерской на перекрестке выпекают вкусные пирожные и пирожки, в канцелярском магазинчике напротив кондитерской продают ручки, тетрадки и блокноты для рисования.

Ранее утро, то, что теперь называется «бахи», - звуки, от которых хочется присесть на корточки, закрыть голову руками… Телефонный звонок племянницы: - Вы живы, там у вас, рядом… В дом с канцелярским магазинчиком влетел беспилотник. Перекресток оцеплен лентой, красной с белыми полосками. Подойти к кондитерской нельзя, всюду осколки битого стекла, выбитые рамы домов, отстроенных с такой любовью после страшной войны. Улица моя живет обычной жизнью, подметает осколки, вставляет новые рамы.

По утрам я внимательно наблюдаю в окно за полетом птиц. В детстве их мелькание и щебет вызывали добрые чувства. Недавно поймала себя на мысли: издалека беспилотный летательный аппарат можно принять за птицу.

Люди привыкают жить под звуки Баха и воздушной тревоги. Дети во дворе играют в ракетную опасность. Внучатая племянница произнесла в игре слово ракетность:
- Внимание! Ракетность!
Слово прижилось у нас для определения состояния за окном: дождь, солнце, гроза, ракетность.

Сирена звучит по ночам, как по расписанию, порой, два раза за ночь, бывает, звучит и днем. Ракетность — это не прилет беспилотника, что тоже очень опасно, ракетность - это очень серьезно, когда есть несколько минут, чтобы спуститься в бомбоубежище, то самое из школьных лет, с подземным ходом на случай завалов.

Очередная ракетная атака случилась 22 июня 2026 года. Около полудня взвыли сирены, а потом начались «бахи». Столбы дыма, запах гари, тягостное предчувствие, что есть погибшие. Оцепление на левобережном проспекте, изменение маршрутов автобусов, пожарные машины, машины скорой помощи, разбор завалов, поиск выживших и не выживших.

Город живет своей жизнью, несет цветы к месту гибели людей, определяет погоду за окном словами дождь, солнце, ракетность.