Гадкий утёнок
Я думаю, что самое важное и полезное людям, что может написать человек, это то, чтобы рассказать правдиво пережитое, передуманное, перечувствованное.
Л. Н. Толстой
Береги платье снову, а честь смолоду.
Пословица
Предисловие автора
Уважаемый читатель! Эту книгу я писал всю свою жизнь. Записывал то, что бережно хранил в памяти с самого раннего детства, и даже название — «Гадкий утенок» — родилось у меня очень давно.
Сегодня, на пороге своего 75-летия, оглядываясь назад, я могу с уверенностью сказать: моя жизнь сложилась счастливо. На долю моих предков выпали немыслимые испытания — те многочисленные несчастья, что обрушились на них в вихре Октябрьской революции и не отпускали до самого окончания Второй мировой войны. Мне же, рожденному в первые послевоенные годы, с самого рождения было хорошо. Главное — страна наконец-то начала жить без войны. Свое детство я вспоминаю исключительно с теплом и радостью, да и во взрослой жизни судьба подарила мне немало светлых и счастливых мгновений.
Я появился на свет 30 мая 1949 года в городе Нижний Тагил.
Моего отца, Ремпеля Владимира Дмитриевича, призвали в трудармию восемнадцатилетним юношей. Мою маму, Петерс Наталью Яковлевну, забрали туда же совсем девчонкой — в шестнадцать лет. Всю войну они провели на тяжелейших работах, возводя стены гигантского танкового завода. О тех суровых годах они оставили собственные воспоминания, которые сегодня бережно сохранены в сети.
После победы они поженились. Молодой семье выделили крошечную комнату в холодном, продуваемом насквозь бараке. Отец, как мог, обустроил это скудное гнездо: сам вставил стекла в пустые оконные рамы, утеплил стены. Рабочий день тогда длился по десять часов, а единственный выходной выпадал на воскресенье. Чтобы выжить, завели поросенка, распахали небольшой огород под картошку.
Детских садов в те годы не существовало, поэтому меня часто оставляли под присмотром маминых младших брата и сестры — четырнадцатилетнего Абрама и Лизы, которые теснились в той же комнатушке.
Тётя Лиза была старше моей мамы и изводила её глухой, тяжелой ревностью. Порой она горько роняла:
— Мне жалко только твоего маленького Лёню… А не будь его, я бы тебя давно убила!
Лиза обладала недюжинной, пугающей физической силой. Как-то раз в припадке ярости она схватила маму и со всего размаху швырнула её на пол. Какое счастье, что отец оказался рядом и успел перехватить, поймать маму у самой земли. Вскоре после этого страшного случая тётя Лиза уехала на поиски своего отца и бесследно пропала. Лишь два года спустя от нее пришло первое письмо с горьким известием: Лиза находилась в больнице, в психиатрическом отделении.
Глава 1. Дядя Абрам
Абрам искренне, по-особенному любил меня. Судьба этого человека с самого детства была изломана войной: всего в пять лет он остался без отца — моего дедушки Якова Петерса, — а также без двух старших братьев и сестры. Всех их угнали в трудармию в самые первые, мрачные месяцы войны.
Эшелон с первыми трудармейцами привезли и буквально выгрузили посреди голой степи. Стоял конец ноября 1941 года — кругом расстилался глубокий снег, а морозы уже давили под двадцать градусов. Жить несчастным предстояло в землянках, которые они рыли сами. Такая землянка представляла собой обычную яму, наспех перекрытую сверху досками и тонкими жердями, заваленными промерзшей землей и снегом. В этих нечеловеческих условиях пережить зиму не удалось почти никому. Из пятисот российских немцев, брошенных на те лесозаготовки, к весне в живых остались лишь четверо: писарь да три кухонных работника. Дедушка Яков и братья мамы сгинули там навсегда.
Дома, в степной деревне Дехтярка, остались лишь тяжелобольная мать — моя бабушка Агнетта Левен, — сестры Лиза и Наташа, да сыновья Егор и Абрам.
В сорок третьем в трудармию забрали и Наташу — мою будущую маму. Ей, можно сказать, крупно повезло. Тех, кого призывали в те годы, уже не ждал тот первобытный кошмар, в который угодили первые потоки спецпоселенцев.
Вот что мама впоследствии вспоминала о тех днях:
«Через неделю пути нас привезли в Нижний Тагил. Первым делом помыли в бане, вещи прожарили в дезкамере. Вшей-то уничтожили, но на головах они всё равно частично остались. Надев еще горячую после прожарки одежду, мы гуськом отправились в столовую. После всего, что нам пришлось перенести в дороге, показалось, будто мы угодили прямиком в рай. Чисто, тепло, а на столах уже дымился обед. Такого мы отродясь не ели: какие-то диковинные шарики из белой муки, а к ним — настоящая колбаса. Как выяснилось позже, это были продукты, присланные по ленд-лизу из Америки. После столовой нас распределили по общежитиям. В нашей комнате ровными рядами стояли двадцать восемь кроватей. Матрасы, подушки, одеяла и белоснежное постельное белье — всё абсолютно новое, свежее, пахнущее чистотой. В помещении было очень тепло. Мы просто стояли посреди комнаты и не верили собственным глазам».
А в это самое время на далекой родине оставшаяся семья медленно умирала от голода и стужи. Приступы астмы у бабушки Агнетты стали настолько тяжелыми и мучительными, что она больше не могла пускать на постой колхозников, возивших пшеницу в Славгород. Из-за этого дом лишился главного источника тепла — ведь эти люди обычно привозили с собой дрова в качестве платы за ночлег. Председатель колхоза иногда выделял сиротам кое-какие продукты, но это были крохи, и голод прочно поселился в их хате.
Лекарств не было. В начале февраля сорок четвертого года бабушка умерла. Ей не на чем было даже лежать — так и осталась она в холодной кухне, на деревянной кровати, прикрытая старым лоскутным одеялом. Ветер свободно завывал в разбитое окно, и колючий снег постепенно засыпал покойницу чистым белым саваном. Семилетний Абрам, не в силах осознать потерю, часто забирался под это одеяло к остывающей матери, прижимался к ней и плакал до тех пор, пока не забывался тяжелым сном. Лиза дожидалась, пока мальчик уснет, бережно переносила его в большую комнату, где от печки еще сохранялись остатки тепла.
Корову кормить было абсолютно нечем, и несчастное животное само ушло со двора на колхозные поля — туда, где еще высились стога сена.
Лишь в начале апреля четырнадцатилетний Егор вместе с соседским пареньком кое-как погрузили промерзшее тело матери на санки и повезли на сельское кладбище. Сил долбить каменистую, скованную льдом землю у голодных подростков не было. Они просто положили покойницу сверху, в свежую могилу какого-то подростка, также незадолго до этого умершего от истощения. Когда весной стаял снег, из-под осевшей земли еще очень долго сиротливо торчал подол материнского платья...
Чтобы хоть как-то прокормить младшего брата и сестру, Егор по ночам стал воровать зерно. Сделать это было не так сложно: груженые телеги часто оставляли прямо у изб, где ложились спать приезжие возчики. Парень дробил украденные зерна на тяжелой самодельной крупорушке, а Лиза варила из этой муки жидкую кашицу. Колхоз круглым сиротам не помогал ничем. В конце апреля Егор, как обычно, тенью подкрался к чужой телеге, откинул брезентовый полог и успел набрать небольшую кастрюльку зерна. В этот момент его и скрутил сильный, здоровенный мужик-сторож. Суд был скорым и безжалостным: четырнадцатилетнему Егору дали пять лет детской колонии.
В опустевшем, выстуженном доме остались только маленький Абрам и его старшая сестра Лиза, у которой на фоне всех этих ужасов уже тогда начала прогрессировать психическая болезнь. Они были обречены на верную смерть, но детей спасла милосердная соседка — она просто забрала сирот к себе в избу. Весной эта добрая женщина даже сумела отыскать и вернуть детям их корову. А вот всё остальное скудное имущество, что веками копилось в доме — тарелки, домашнюю утварь и старую немецкую швейную машинку — подчистую растащили односельчане, жившие в той же самой деревне.
Трагический итог
Оглядываясь назад, я хочу подвести страшный и горький итог того, что война и безжалостные жернова государственной машины сделали с большой, мирной семьей моего дедушки Якова Петерса:
1. Яков Петерс — глава семейства, скромный народный учитель. В самом начале войны его угнали в трудармию. Пройдя через нечеловеческие испытания, он подорвал здоровье и скончался на чужбине в 1949 году.
2. Агнета Левен — его верная жена, хранительница домашнего очага, домохозяйка. Измученная разлукой с близкими, она медленно и мучительно умирала в опустевшем доме от тяжелых приступов астмы и затяжного голода. Ее сердце остановилось в 1944 году.
3. Яша — их старший сын. Его арестовали совсем юным, в восемнадцатилетнем возрасте. Девять долгих месяцев парня подвергали жесточайшим пыткам: избивали до потери сознания, требуя признания в надуманном, фальшивом преступлении. Оказавшись на грани жизни и смерти, в полубессознательном состоянии Яша подписал роковые бумаги, и лишь тогда палачи оставили его в покое. Военный трибунал приговорил его к 8 годам заключения без права переписки и отправил на далекую, ледяную Колыму. Яша погиб там 25 января 1944 года, не дожив даже до своего 27-летия. Спустя годы он был посмертно и полностью реабилитирован за отсутствием состава преступления.
4. Иван — их средний сын. С первыми залпами войны Ивана призвали в действующую армию, однако до фронта он так и не добрался. Как и всех советских немцев, его сняли с воинского поезда и этапировали в трудармию. Там его след затерялся — Иван пропал без вести в безвестных лагерных лесозаготовках.
5. Аня — их старшая дочь. Как и братья, она безвинно отбывала свой срок на принудительных работах трудармии, где тяжело заболела и умерла в 1949 году.
Из девяти человек этой большой, некогда счастливой и дружной семьи трудармия подчистую забрала и сгубила четверых. Пятая — мать семейства — испустила дух в промерзшем деревенском доме, лишенная лекарств и куска хлеба. В живых остались лишь четверо детей, но и на их долю выпали нечеловеческие страдания: четырнадцатилетний Егор угодил за решетку детской колонии только за то, что пытался спасти маленьких брата и сестру от неминуемой голодной смерти.
Глава 2. Мама
Пройдя через столь суровые и жестокие университеты военного детства, четырнадцатилетний Абрам, конечно, не отличался мягкостью в методах моего воспитания. Когда родители уходили на свои десятичасовые смены, он оставался со мной за няньку. Чем-то он меня, конечно, кормил, но когда ему нужно было отлучиться по собственным мальчишеским делам, он просто укладывал меня в постель и командовал коротко и ясно:
— Спать!
Если я упрямился и не зажмуривался, Абрам подходил, без лишних церемоний опускал мне веки пальцами и уходил. Я рос ребенком понятливым, поэтому при нем лежал смирно, но стоило шагам дяди стихнуть за дверью, как я тут же выбирался из-под одеяла. Очень часто в этой огромной, чужой и холодной комнате я оставался совершенно один. Барак промерзал насквозь, и по углам стен, причудливо поблескивая в полумраке, толстым слоем намерзал сизый иней.
Такое суровое детство не прошло бесследно: вскоре я тяжело, на грани жизни и смерти, заболел коклюшем, к которому мгновенно добавилось двустороннее воспаление легких.
Местные врачи не давали никаких надежд, прямо заявляя, что я не выживу. В больницу меня, крошечного и безнадежного, даже не рискнули взять. Мама металась, пробовала все возможные средства, но мне становилось только хуже. Я перестал есть, меня изнуряла непрекращающаяся высокая температура, удушливый, лающий кашель и постоянная рвота. За считаные недели я страшно похудел, превратившись в тень, и совсем перестал ходить — ножки просто не держали истощенное тело.
Городская больница находилась далеко, но мама, намертво завернув меня в лоскутное одеяло, часами на руках носила меня к врачам сквозь тагильские холода. Дома она исцеляла меня народными, проверенными методами: смачивала платки жгучим настоем тертой редьки на водке, делала согревающие компрессы и буквально насильно, борясь за каждую каплю моей жизни, заставляла проглотить хоть немного еды — бережно зажимала мне носик и ждала, пока я сглотну питательную жижу.
Когда лекарства перестали помогать, доктора решились на крайнюю меру — прямое переливание крови от матери к сыну. Эту мучительную процедуру нам провели шесть раз. Прямо из маминых вен её жизненная сила перетекала в мое слабеющее тело. После шестого раза маме вдруг резко стало плохо — как выяснилось позже, она уже носила под сердцем моего младшего брата. Врач испугался и тут же категорически отменил дальнейшие процедуры.
Но чудо уже произошло: именно эта материнская кровь вернула меня с того света. Я внезапно пошел на поправку. Прошло совсем немного времени, и я не просто встал на ноги, а начал сам, как самый прилежный пациент, приносить маме баночки с микстурами и таблетками, которые мне полагалось выпить. Я безропотно и послушно проглатывал всё, что выписывал доктор — детское сознание четко зафиксировало, какой ценой далось мое спасение. Повторный рентгеновский снимок показал чистое, заметное улучшение в легких.
Отец на радостях скупил на рынке всё, что тогда считалось роскошью — раздобыл настоящего меда, хороших, сытных продуктов. Три долгих, изнурительных месяца мама отчаянно, не смыкая глаз, боролась со смертью за мое право дышать, и в конце концов выходила, спасла своего первенца. Конечно, и земский доктор помог мне выжить, вовремя подбирая правильные лекарства.
Постепенно, каплей за каплей, послевоенная жизнь в стране наладилась. В магазинах и на рынках Нижнего Тагила стало появляться больше хороших товаров и сытной еды. Барачный быт отступал. Переломным моментом, навсегда оставшимся в памяти семьи как символ победы над нищетой, стал день, когда отец смог скопить денег и купить маме невероятный по тем временам подарок — новое, красивое демисезонное пальто и изящные туфли. Жизнь продолжалась.
Глава 3. Переезд в Курган
В 1952 году к нам в Нижний Тагил в гости приехала бабушка Елена.
— Вольди! Я привезла вам вызов, — тихо, но с надеждой сказала она отцу. — Я так искучалась без тебя... Да и Регина с Леонардом тоже места себе не находят.
Но сорваться и уехать в один день для нашей семьи было несбыточной мечтой. Мы находились под гласным надзором спецкомендатуры МГБ и не имели права самовольно менять место жительства. Ни у отца, ни у матери на руках не было паспортов — лишь справки спецпоселенцев. Отец был обязан каждую неделю, как преступник, являться в комендатуру и ставить отметку в журнале. Я и мой младший брат, месячный Борик, с самого рождения тоже автоматически считались потенциальными спецпоселенцами. Казалось, мы были навечно обречены на это бесправное лагерное рабство. Жили мы всё в том же тагильском бараке, в малюсенькой, душной и тесной комнатке.
Отец к тому времени работал машинистом на большом мостовом кране и по местным меркам получал неплохую зарплату. Маме везло меньше — она трудилась в деревообрабатывающем цехе. Работа там была изнурительной: непрекращающийся оглушительный шум станков, едкая древесная пыль, забивающая легкие, и тяжелые, сырые доски, которые ей приходилось ворочать и пилить по десять часов в день. А платили за этот адский труд сущие копейки. Единственным подспорьем было то, что каждый вечер мама приносила со смены огромную, перетянутую веревкой вязанку дров — обрезки досок, которыми мы дома топили прожорливую печку-буржуйку.
Вызов бабушки и бесконечные прошения отца всё-таки сдвинули бюрократическую машину с места. В сыром, промозглом октябре наша семья наконец покидала Нижний Тагил.
В моей памяти отчетливо запечатлелся тот день: мы садились в старый городской трамвай, который жутко скрипел, визжал на крутых поворотах и сыпал в хмурое небо яркими фиолетовыми искрами, но медленно и верно вез нас к железнодорожному вокзалу. Там, у перрона, нас уже поджидал приставленный к нам милиционер. Он посмотрел на уставших родителей с грудным ребенком на руках и, словно извиняясь за свою форму, негромко сказал:
— Вы уж не расстраивайтесь. Со мной вам даже лучше будет, спокойнее. Я и билеты в кассе вам сам оформил.
Ехать самостоятельно, без официального конвойного сопровождения, нам категорически запрещалось Уголовным кодексом. За малейшее нарушение этого режима отцу грозил огромный срок — до двадцати лет каторжных работ. Поэтому этот вежливый милиционер на вокзале был не просто конвоиром, а нашим вынужденным спасителем на долгом пути к новой жизни.
На вокзале меня до глубины души поразил общественный туалет — огромное, величественное здание, полностью выложенное изнутри гладкой желтоватой плиткой. Яркие светильники были заключены в красивые плафоны и давали много света. Но даже этот свет с трудом пробивал густой, сизый табачный дым — пелена стояла такая, что противоположный конец зала почти не просматривался, а дышать внутри было тяжело.
Множество мужчин сидели на корточках перед удивительными, отлитыми из тяжелого чугуна ванночками. У них были рифленые выпуклости для ног и большие отверстия сбоку, откуда время от времени с шумом сама изливалась вода. Кое-где эти сливы были наглухо забиты обрывками газет, которыми подтирались люди, да и разным старым тряпьем. Из-за этого забитая вода текла из чаш, бывших по сути настоящими произведениями промышленного искусства, прямо в проходы. Пол под моими ногами тоже был непростым — его устилали красивейшие литые чугунные плиты. В этой детали сквозила гордость края: Нижний Тагил исстари являлся родиной знаменитого на весь мир Демидовского литья.
Поезд доставил нас в Курган. Там, на месте, тагильский милиционер официально зарегистрировал нас в местной комендатуре, передал под надзор курганских властей и со спокойной совестью отправился в обратный путь.
Курган встретил нас неприветливо. Хлестал холодный осенний дождь. Увязая по колено в ужасной, липкой грязи, мы, вконец продрогшие, наконец добрались до маленькой комнатушки тёти Нюты — родной сестры бабушки Елены. Она несказанно обрадовалась нашему приезду, засуетилась у печи и сварила для нас простое, но такое долгожданное угощение — горячую, ароматную кашу из огромной желтой тыквы.
В первое время отец находился в глубоком отчаянии и очень переживал: он никак не мог устроиться на работу. По тем послевоенным временам папа считался человеком весьма образованным — он окончил восьмилетку, что являлось редкостью и огромным преимуществом при трудоустройстве. Но в отделах кадров перед ним захлопывались все двери. Стоило кадровикам развернуть его справку и увидеть строчки «немец» и «бывший трудармеец», как на лице сотрудников проступал ледяной отказ.
На одном из предприятий пожилой кадровик посмотрел на отца поверх очков и бросил ему прямо в лицо жестокую народную поговорку:
— За вами, гражданин Ремпель, глаз да глаз нужен. Сколько волка ни корми, он всё равно в лес смотрит!
Отец, доведенный до крайности бесплодными поисками, с горечью ответил:
— Ну и следите! Да хоть каждый день проверяйте, только работу дайте! У меня за спиной семья, двое маленьких детей кормить надо!
В итоге его со скрипом приняли лишь учеником электрика. Зарплата на этой должности была мизерной — в четыре раза меньше той, которую он совсем недавно получал в Тагиле, управляя мощным мостовым краном. Но отец в своем положении был искренне рад и этому. Хотя втайне, долгими вечерами, он очень жалел, что сорвался с насиженного, сытого места и приехал в эту глухую, грязную дыру — Курган. Так он и проработал всю оставшуюся жизнь простым электриком. Правда, со временем папа добился высочайшей рабочей квалификации, стал мастером с золотыми руками и заслужил огромное, непререкаемое уважение среди коллег.
Маму взяли на привокзальный неотапливаемый склад. Там, несмотря на пронизывающий курганский холод, зимнюю стужу и лед, который ветер наметал прямо внутрь помещения через щели, она наравне с мужчинами таскала тяжелые деревянные ящики, ворочала мешки и дочерна мыла ледяной водой дощатые полы.
Глава 5. Курицыны
Ранней весной отец наконец отыскал для нашей семьи другое жилье. Собственным домом это, конечно, назвать было трудно: мы переехали в самую обыкновенную бревенчатую баню, стоявшую во дворе у местных жителей по фамилии Курицыны.
На новом месте жизнь потекла веселее. По вечерам на просторной зеленой лужайке, раскинувшейся сразу за нашими домами, шумно собиралась вся местная детвора. Лужайка эта внезапно обрывалась крутым, опасным обрывом к могучему Тоболу. В те дни река как раз просыпалась: с оглушительным грохотом, треском и ревом она ломала толстые, потемневшие льдины. Мне было невероятно интересно подолгу стоять на краю и разглядывать эти плывущие ледяные глыбы. На некоторых из них еще отчетливо просматривались серые, протоптанные тропинки — те самые, по которым еще неделю назад бесстрашно ходили на другой берег взрослые люди.
Здесь, на лужайке, мы самозабвенно играли в вышибалы и до темноты качались на качелях. Качели эти были подвешены прямо к резным стропилам огромных ворот. Сами ворота Курицыных были необычайно красивыми, сплошь покрытыми искусной, затейливой резьбой по берегу. Да и соседние дома в этом старом районе города радовали глаз: резные карнизы, узорчатые створки окон и кружевные наличники придавали приземистым деревянным постройкам нарядный, праздничный вид. В этой старинной плотницкой красоте было что-то сказочное.
Снег стаял на удивление быстро, обнажив теплую землю. Под раскидистым кустом сирени тётя Нюта заботливо выкопала небольшую ямку, а сверху положила две широкие доски с небольшим зазором между ними. Это был мой персональный летний туалет, вокруг которого в лучах весеннего солнца лениво кружились и гудели большие изумрудные мухи.
У хозяев нашего двора, Курицыных, подрастали двое сыновей — Витя и Толя. Витька был моим ровесником, а вот его старший брат Толя обгонял нас года на два. Рос он препротивнейшим, вредным пацаном и вечно измышлял для нас какие-нибудь обидные пакости. Мы с Витькой больше всего на свете любили строить посреди двора или бани огромные дома из старых табуреток, ящиков и скамеек. Из этих же табуреток у нас получались отличные поезда с длинными составами вагонов. Мы предвкушали дальние путешествия, но прибегал наглый Толик, силой раскидывал наши постройки и всегда забирал себе главную, самую завидную роль — роль машиниста. Спорить с ним было бесполезно.
Впрочем, измывался надо мной и братом Толик недолго. Он всегда выглядел болезненным — был пугающе бледным, прозрачным и очень худым. Вскоре его с сильными болями положили в городскую больницу, откуда он уже не вернулся. Врачи оказались бессильны. Как выяснилось позже, мальчик был сильно заражен аскаридами, из-за чего у него случился запущенный заворот кишок.
Меня тоже позвали на похороны. Я впервые в жизни так близко видел смерть. В деревянном гробу лежал ребенок — совершенно белый, неподвижный и ни капли не похожий на того крикливого, вредного Толика, который еще неделю назад отбирал у нас игрушки. Вокруг покойного собралось много плачущих соседей. В какой-то момент мать Толи, обезумев от горя, расстегнула на сыне белую погребальную рубашку. Я вздрогнул: от самой груди и до низу его маленький живот был грубо разрезан патологоанатомом и наспех зашит огромными, страшными стежками суровых белых ниток. Эта картина мертвой плоти навсегда врезалась в мою память.
Местное кладбище находилось совсем рядом с нашими домами. Стояло начало лета, солнце заливало курганские улицы ослепительным, праздничным светом. В неподвижном, прогретом воздухе густо и приторно пахло свежевыкопанной глиной и сырой могильной землей. Маленький гробик медленно опустили в разверзшуюся темноту ямы. Раздались первые, глухие и пугающие удары тяжелых комьев земли о гробовые доски. Надрывным, щемящим эхом над могилами завел свою тоскливую песню траурный духовой оркестр.
А затем были поминки. Нас, голодных детей, усадили за стол и принялись угощать невероятно вкусной по тем скудным временам едой. Нам дали пышное картофельное пюре с настоящим сочным мясом, наваристый сладкий компот и горячие пирожки с ливером. По старой традиции каждому ребенку на память подарили по маленькой чайной ложечке. На столе также исходила паром ритуальная сладкая каша-кутья с изюмом и лежали сдобные, воздушные булочки.
Мы ели с огромным аппетитом, начисто забыв о приличиях. Стоило земле поглотить Толика, как мы, дети, тут же вычеркнули его из своих мыслей. Жизнь брала свое, и горечь чужой потери растаяла в наших сердцах вместе со вкусом сладкого поминального компота.
Глава 6. Жизнь на улице Больничной
После сильных затяжных дождей наша улица превращалась в бурлящее море — по ней текли настоящие полноводные ручьи. Мы с Витькой Курицыным целыми днями пропадали на улице, самозабвенно строя из сырой земли и глины всевозможные дамбы и запруды. Грязища в те дни стояла просто невообразимая. Как-то раз в этой липкой, серой каше намертво, по самые оси, завяз грузовой автомобиль. Что только ни предпринимал несчастный шофер — и доски подкладывал, и тяжелые бревна пихал под колеса, — всё было без толку. Машина лишь глубже уходила в землю и яростно буксовала, пока не приехал спасительный гусеничный трактор и не вызволил её из этого плена.
В один из таких дней мы решили измерить глубину нашей уличной «трясины». Витька, обутый в надежные резиновые сапоги, благоразумно отважился пробираться вдоль забора, где земля была чуть тверже. Я же, исполненный мальчишеской отваги, смело зашагал прямо посередине улицы. Спустя пару шагов я ухнул в грязь по самые колени и застрял так глубоко, что не мог даже шевельнуться. Трясина держала крепко. К моему счастью, мимо проходил какой-то мужчина — он подхватил меня под мышки и вытащил на сухое место. Однако мои простенькие туфельки так и остались в грязевом заточении. Сколько я потом ни искал их, сколько ни шарил босыми ногами в жиже, найти свою обувь так и не сумел.
Совсем близко от нашего двора раскинулся городской парк. Его старый деревянный забор во многих местах был сломан, поэтому нам не составляло никакого труда тайно пробираться на его тенистую территорию. В самом сердце парка высились летняя танцплощадка и большая эстрада, выстроенная в форме огромной затейливой ракушки. По вечерам, когда город засыпал, оттуда далеко по окрестным улицам разносилась праздничная, манящая музыка.
Еще одно воспоминание тех лет до сих пор отчетливо и жутко удерживает моя детская память — эпизод с убитой коровой. Как-то раз мы с Витькой лениво брели по улице и вдруг замерли от ужаса, услышав дикий, предсмертный вопль животного. Бросившись на этот крик, мы замерли у одного из дворов. Прямо там, в самом центре областного города Кургана, четверо дюжих мужиков средь бела дня забили корову. Они зажали несчастное животное в какое-то массивное деревянное устройство, ловко и быстро сняли с него окровавленную шкуру, а затем, словно обычное белье, буднично повесили эту огромную шкуру сушиться прямо на забор. Эта картина первобытной, жестокой изнанки взрослой жизни навсегда врезалась в мое сознание.
Наступившая зима в той бане, где мы ютились, оказалась нечеловечески, люто холодной. Рубленая постройка совершенно не предназначалась для зимнего жилья: тонкие стены изнутри насквозь промерзали и покрывались толстым, лохматом слоем сизого инея и прессованного снега. Чтобы спасти семью от неминуемого замерзания, отец проявил всю свою рабочую смекалку электрика и смастерил чудо-обогреватель из большой асбестовой трубы. Он надежно прикрепил к ней железные ножки и вручную намотал открытую вольфрамовую спираль.
Ох и жарило же это самодельное огненное чудище! Возле него было тепло, но из-за этого изобретения отец почти полностью лишился сна. Ночами он сидел рядом, не смыкая глаз, — очень боялся, что от раскаленной вольфрамовой нити вспыхнет деревянный пол или бревенчатые стены и случится страшный пожар.
К концу этой изнурительной зимы я сильно, тяжело заболел. Организм не выдержал сырости и вечной стужи, и меня увезли в городскую больницу. Те дни я помнил смутно, словно сквозь густой, липкий туман. В памяти осталось лишь то, как строгие медсестры то и дело меняли на мне насквозь мокрые от пота простыни и проводили какие-то бесконечные, болезненные процедуры.
Как-то раз в нашу палату, где плотными рядами стояло около десяти железных коек, положили совсем крошечного мальчика — ему было чуть больше года. Оставшись без матери, малыш принялся так горько, безутешно и громко плакать на всю палату, что у меня внутри всё сжалось от жалости. Мне стало его жалко до слез. Я поднялся со своей кровати и подошел к его детской кроватке, но как успокоить такую кроху, совершенно не знал.
Я робко взял его на руки, но младенец от прикосновения чужого мальчика лишь сильнее закатился в истошном реве. Пытаясь хоть как-то отвлечь его, я начал трясти его и кружить по палате. Но младенец заходился в крике еще больше, синея от плача. Войдя в какой-то отчаянный, беспомощный раж, я кружил его и тряс всё сильнее и сильнее, надеясь перекричать его горе, а ребенок никак не замолкал.
Вдруг тяжелая дверь палаты настежь распахнулась, и вошла высокая, красивая молодая женщина-врач в белоснежном халате. Она мгновенно и бережно забрала бьющегося в истерике малыша из моих рук, прижала к себе и тихо, с глубоким вздохом спросила меня:
— Что же это ты такое делаешь с маленьким? Разве так можно?..
В её негромком голосе прозвучало столько искреннего, глубокого сожаления и горького укора, будто она искренне поражалась: как вообще человек может так грубо и жестоко обращаться с беззащитным младенцем? Она ведь не знала, что я пытался его спасти.
Я буквально рухнул на свою кровать, с головой забился под колючее одеяло, и меня обуял такой жгучий, испепеляющий стыд, такое невыносимое чувство абсолютного одиночества, словно я только что совершил самое ужасное, непоправимое преступление на всем белом свете. Я лежал в темноте под одеялом и тихо глотал слезы. Доктор тем временем немного поколдовала над малышом, убаюкала его, и тот вскоре затих.
Через пару недель я окончательно пошел на поправку. Родителей в больничные палаты тогда строго не пускали, но как-то раз к нашему заиндевевшему окну на первом этаже пришел отец. Он стучал в стекло, улыбался и радостно сообщил мне потрясающую, ошеломительную новость — мы начинаем строить собственный, настоящий новый дом! Отец весь светился от счастья сквозь больничное стекло.
Это было настоящее чудо. Папе, который проработал на предприятии всего три года и за которым в отделе кадров обещали следить «как за волком», завод выделил огромную денежную ссуду — десять тысяч рублей! По тем временам это были колоссальные, почти немыслимые деньги. Но отец за эти три года сумел сделать невозможное: благодаря своему острому уму он невероятно быстро выбился в лидеры, завоевал непререкаемый авторитет и научился с одного взгляда безошибочно разбираться в самых сложных, запутанных электрических схемах. Его феноменальный рабочий талант и честность заставили систему отступить.
Отец помахал мне рукой и пообещал, что совсем скоро заберет меня из этих казенных стен в нашу новую, счастливую жизнь. И я верил ему.
Глава 7. Вороновка
Нагруженная нашими нехитрыми вещами и разнообразным домашним скарбом машина, натужно и тяжело урча, двигалась по пыльному тракту прочь за город. Весеннее солнце уже нещадно палило просыпающуюся землю, но воздух вокруг всё еще оставался по-зимнему прохладным, прозрачным и ясным. В открытом кузове грузовика, устроившись прямо на тугих узлах с пожитками, сидели мы с младшим братом Борисом и наш отец.
Мне тогда едва исполнилось шесть лет, а Бориске — два с половиной года. Мы с нетерпением, затаив дыхание и со сладостным восторгом, осматривали убегающие окрестности. Мы ехали к своему новому дому — дому, который своими руками, брёвнышко к брёвнышку, строили наши родители.
Сразу же за железнодорожным переездом, по левую сторону от грейдерной дороги, насколько хватало взгляда, тянулось бескрайнее, чистое поле. Справа, за зеркальной гладью небольшого озерца, виднелось несколько приземистых деревянных домишек, а сразу за ними сиротливо раскинулось тихое сельское кладбище. Затем снова потянулась череда неказистых избушек, которая внезапно обрывалась четырьмя кирпичными двухэтажными зданиями. Это был пригородный посёлок Малое Чаусово.
Миновав этот посёлок и преодолев глубокий, зияющий овраг за ним, мы наконец увидели длинный, ровный ряд свежих строений. Некоторые из них стояли еще совершенно без крыш, устремляя стропила ввысь. Это был рабочий посёлок Вороновка — место, в котором мне отныне и предстояло жить, расти и взрослеть.
Грузовик плавно съехал на сочную зелёную лужайку и замер у большого, наспех сколоченного сарая. Взрослые тут же дружно принялись перетаскивать наши пожитки внутрь. В этом дощатом строении предстояло провести всё грядущее лето огромной семье из девяти человек: моей бабушке (матери отца), её интеллигентной сестре тёте Нюте с пятнадцатилетней дочкой Ниной, отцовской сестре тёте Регине с крошечной дочкой Леной, моим отцу, матери и нам, двум братьям.
Мы с Бориской с огромным восторгом принялись исследовать свои новые владения. В большущем сарае, пахнущем сырым деревом и наспех сколоченном из необтёсанных горбылей и жердей, из-за огромного скопления людей и узлов особо не поиграешь, а уж на крыше — и подавно. Отец строго-настрого, грозя пальцем, запретил мне даже думать о том, чтобы забираться наверх. Он очень боялся, что толь, которой временно покрыли кровлю, порвётся под моими ногами, и затяжные летние дожди начнут заливать наше единственное убежище.
Поэтому я вприпрыжку поскакал к нашему строящемуся бревенчатому срубу. Маленький Бориска, забавно косолапя и путаясь в траве, засеменил следом.
Забравшись внутрь будущего дома, мы замерли и стали оглядываться. Гладкие, заботливо обструганные отцовскими руками брёвна еще не были проконопачены паклей, сквозь щели струился солнечный свет, а в воздухе сладко и упоительно пахло свежеошкуренной, плачущей янтарной смолой сосной. Крыши у дома пока не было, и пронзительно-синее, глубокое курганское небо с легкими, едва заметными перьями облаков сияло прямо над нашими головами, обещая защиту. Соседи справа и слева уже успели отгородиться невысокими штакетниками. Перед фасадом нашего будущего дома живописным беспорядком лежали еще не ошкуренные брёвна, штабеля длинных жердей и огромная, манящая куча золотистого речного песка.
Набегавшись, надышавшись волей и вволю наигравшись в этом теплом песке, мы с братом так устали, что вечером даже не помнили, как мама уложили нас спать.
Глава 8. Витька
На следующее утро мы с братом с самого раннего часа увлеченно принялись играть в песке. Конечно, главным строителем выступал я, но и Борик, высунув от крайнего усердия маленький красненький язычок, прилежно лепил свои куличики и домики из мокрого песка. На самой вершине нашей песчаной кучи красовался величественный, царский дворец, а пониже, вокруг него, стояли дома поменьше. Всё это игрушечное городище мы обнесли мощной крепостной стеной с огромными, неприступными воротами. Внутри крепости была проложена извилистая дорога, по которой мы с громким урчанием волочили свои «машины» — обычные прямоугольные строительные щепки, которых в избытке хватало среди плотницкого мусора вокруг стройки.
Неожиданно я почувствовал на себе чей-то пристальный, изучающий взгляд. У нашей песчаной кучи стоял худощавый мальчишка в синей майке и черных трусах, на вид примерно моих лет — около шести. Он оценивающе и с явным любопытством глядел на меня своими сине-голубыми глазами. Сзади он был подстрижен наголо, под машинку, и лишь на самом темени небольшая, совершенно белая от солнца челка задорно торчала веселым клинышком вперед.
— Чё вы делаете? — простодушно спросил он.
В руке у незнакомца был зажат почти доеденный кусок ржаной горбушки и колотый кусочек сахара.
От этого неожиданного вопроса игра в песке сразу потеряла для меня всякий интерес. Я не знал, что ответить, смутился и лишь продолжал молча водить деревянную щепку по песчаной колее. Наш отец строго-настрого запрещал нам бегать с хлебом по улице и уж тем более таскать туда дефицитный сахар. В нашей семье правила были незыблемыми: все ели исключительно дома, за чистым обеденным столом.
— А я живу вот в той избе, — непринужденно продолжал маленький незнакомец, указав рукой на стоящее через два дома строение из старых, совсем потемневших от времени и дождей бревен. — Мы её из деревни Галкино перевезли и заново поставили здесь!
Я всё еще сильно робел, решительно не зная, как себя вести и о чем разговаривать с этим бойким, уверенным в себе пацаном. К тому же говорить по-русски свободно я тогда еще толком не умел. Но самое страшное заключалось в том, что я и дома не мог нормально разговаривать. С четырехлетнего возраста бабушка и тётя Нюта испуганно цикали на меня всякий раз, стоило мне забыться и громко заговорить на родном немецком языке. Они жили в постоянном, неизбывном страхе, что соседи услышат чужую речь, рассердятся на нас или донесут коменданту. Этот вечный взрослый страх привел к тому, что я замкнулся и вообще почти перестал говорить, оказавшись в глухом языковом тупике между запретным немецким и еще не освоенным русским.
Мальчуган тем временем с аппетитом доел свою горбушку, задорно, с вызовом посмотрел мне прямо в глаза и звонко предложил:
— Давай сборемся!
Я в глубоком недоумении молчал, совершенно не понимая значения этого диковинного слова «сборемся».
— На сахар! — пояснил пацан и протянул мне ладонь с заветным лакомством. — Кто первый окажется на лопатках, тот и проиграл!
Что такое «лопатки», я в свои шесть лет тоже еще не знал. Но в те послевоенные годы сахар в глазах всей уличной пацанвы был величайшей, почти недосягаемой ценностью. Я завороженно посмотрел на белый кусочек — ведь что такое сахар, я понимал прекрасно.
Незнакомый мальчишка расценил мой завороженный взгляд как безоговорочное согласие на бой. Он аккуратно, почти благоговейно положил заветное лакомство на лежавшее рядом бревно, решительно подошел ко мне, обхватил подмышки и попытался с силой свалить на землю. От неожиданности я тоже мертвой хваткой вцепился в незнакомца, отчаянно пытаясь удержаться на ногах. Мы были примерно одного роста и равной силы. Незнакомец резко рванул меня в сторону, но, запнувшись о край штабеля, со всего размаху рухнул спиной в мягкий песок, увлекая меня за собой. Я, так до конца и не понимая, что происходит, просто лежал сверху на пацане, тяжело дыша.
Наконец мы расцепились и поднялись на ноги, отряхивая одежду. Я вопросительно, с опаской глядел на незнакомца, совершенно не зная, чего ждать дальше — драки или погони.
Но мальчишка от жгучей, непереносимой досады, что так глупо и быстро упал на те самые «лопатки», вдруг громко и горько заревел. Из его больших синих глаз ручьями хлынули обильные слезы, которые он принялся размазывать по лицу грязной от песка рукой.
— Это нечестно! У меня просто нога подвернулась! — продолжая горько всхлипывать и размазывать слезы, он молниеносно схватил кусок сахара с бревна и засунул его в рот.
Он подержал его там совсем немного, а затем ловким движением языка вытолкнул за одну щеку, потом — за другую. До меня наконец дошло, что сладкий белый комочек, который сейчас забавно перемещался отчетливым бугром с одной стороны его круглого лица на другую, стремительно тает и через минуту исчезнет навсегда. Не желая дожидаться этого грустного, неотвратимого финала, я великодушно произнес:
— Ешь сахар! Я не хочу!
Я, конечно, и сам бы ни за что в жизни не отказался от этого редкого сладкого лакомства, но другого благородного, достойного выхода из ситуации в тот момент просто не существовало. Мальчик моментально, словно по щелчку, перестал реветь. Он постоял еще немного, шумно шмыгая носом, с явным удовольствием доел тающие остатки сахара и деловито, по-взрослому буркнул:
— Ну, покедова, мне некогда! Мамка, наверное, заждалась.
Повернувшись ко мне спиной, он неторопливо и подчеркнуто независимо пошел к своей хате, беззаботно насвистывая какой-то простенький уличный мотивчик.
Этого мальчишку звали Витя.
Глава 9. Цыпушки
В одно прекрасное, залитое солнцем воскресное утро мама поехала на городской базар и вернулась оттуда с настоящим сокровищем — привезла две плетеные корзины, доверху наполненные крошечными, пушистыми желтенькими цыплятами. Отец, не откладывая дело в долгий ящик, тут же сколотил из досок просторный загон. Мы вместе вынесли его на сочную зеленую лужайку позади нашего летнего сарая. Сверху папа надежно затянул сооружение мелкоячеистой сеткой, чтобы уберечь приемышей от соседских кошек и прожорливых хищных птиц. Внутри загона обустроили фанерный ящик с небольшим лазом — в нем цыплята прятались, когда солнце начинало припекать слишком сильно.
Почти целыми днями оно сияло в пронзительно-синем, глубоком курганском небе. Оттуда, из поднебесья, весело и звонко разливались хрустальные трели жаворонков. Птицы кувыркались и пели так высоко в вышине, что мне стоило огромного труда разглядеть, где именно они находятся. Но порой эти беззаботные, радостные песни резко, в один миг обрывались, и всё вокруг погружалось в звенящую, тревожную тишину. Лишь в густой траве продолжалось монотонное, сухое стрекотание невидимых кузнечиков, да разноцветные бабочки лениво порхали с одного лугового цветка на другой.
Над широкой, бескрайней степью, которая простиралась от самого тракта до далекого горизонта, в небе один за другим появлялись степные ястребы. Они кружили плавно, огромными кругами, то взмывая в заоблачную высь, то опускаясь ниже, хищно высматривая добычу. В степной траве водилось полным-полно полевых мышей, да и зазевавшихся мелких пичуг хватало.
Почуяв смертельную беду, грозящую сверху, наши цыплята — несмотря на спасительную сетку над головой — в панике, обгоняя друг друга, мчались к фанерному ящику, находя в нем надежное убежище. Но у многих в поселке не было таких защищенных вольеров. Курицы-наседки, едва высидев потомство, свободно и беспечно гуляли с цыплятами по открытым дворам и огородам. Из-за этого время от времени на нашей улице раздавались громкие, отчаянные причитания и проклятия поселковых женщин, а в чистое небо тяжело и плавно поднимался сытый ястреб, сжимающий в когтях жалобно пищащий желтый комок. Соседи, заметив беду, принимались неистово кричать, стучать палками в железные ведра, тазы или большие консервные банки. От оглушительного шума хищники иногда пугались и роняли добычу, но бывало это, увы, слишком редко.
Наши цыплята росли на удивление быстро. За два-тре дня, помимо проса и различных сытных каш, которые им заботливо варили дома, они подчистую съедали в своем загоне всю сочную траву, выбирая до последнего жучка, червячка и кузнечика. Едва земля внутри загончика обнажалась, отец подзывал меня, и мы вместе аккуратно передвигали деревянное сооружение на новое, покрытое свежей травой место.
На той же лужайке, прямо за сараем, отец соорудил из обломков старого кирпича отличную уличную печь, аккуратно обмазав её густой речной глиной. Он обустроил её настоящей чугунной плитой с двумя съемными конфорками для тяжелых чугунов и вывел наверх невысокую жестяную трубу. На этой самодельной печке тётя Нюта с утра до вечера варила сытную еду для всей нашей большущей семьи из девяти человек, а заодно готовила горячий корм для подрастающих цыплят. Различных щепок, стружки и сухих деревянных обрезков вокруг строящегося дома было предостаточно, поэтому проблем с топливом у нас никогда не возникало.
Глава 10. Борькина «зизи»
В сентябре Борису исполнялось уже три года, но он всё никак не мог отвыкнуть от своей любимой соски. Днем, увлеченный дворовыми играми, он как будто совершенно забывал про неё, но стоило наступить вечеру, как для того, чтобы уснуть, соска требовалась ему незамедлительно. Иногда, ворочаясь во сне, он ронял её, тут же просыпался и принимался отчаянно плакать, крича на весь сарай:
— Айка, зизи!
И орал он до тех пор, пока пропажа не находилась. Обязанность искать эту малюсенькую резиновую пустышку в темноте неизменно ложилась на меня. Борька тогда еще ласково называл меня «Айкой», а саму соску величал не иначе как «зизи».
Этих сосок у брата было сразу две. Иногда пропавшую «зизи» я обнаруживал довольно быстро — под его подушкой или в складках одеяла, но порой мне приходилось подолгу на ощупь шарить в глухой темноте под ножками кровати. Когда родители покупали Борьке очередную пустышку, он первым делом деловито разбирал её на части и сосал исключительно саму резинку. Все пластмассовые колечки, ободки и шайбочки он бережно, как величайшую драгоценность, складывал в старую обувную коробку. Там хранились все его главные мальчишеские сокровища: жестяные пивные пробки, разноцветные осколки от разбитых бутылок, кусочки старых зеркал, гайки, обрезки проволоки и прочий уличный хлам, представлявший для него огромную, неоспоримую ценность.
Вся эта забавная детская педантичность до глубины души умиляла тётю Нюту, у которой Борик ходил в главных любимцах. Сама тётя Нюта никогда не была замужем, своих детей бог ей не дал, и она всегда открыто говорила, что способна всей душой, всем сердцем любить только одного-единственного ребенка. Сначала этим избранным ребенком был сын её сестры — мой отец, но он вырос, возмужал и обзавелся собственной семьей. Теперь вся её огромная, годами нерастраченная материнская нежность целиком и без остатка перешла на маленького Борьку.
Отец с матерью, конечно, часто пытались отучить своего меньшого от этой вредной привычки. Они строго твердили, что он мальчик уже большой и сосать пустышку ему стыдно. Но стоило им силой отобрать заветную резинку, как малыш заходился в горьком, безутешном плаче и начинал капризничать. В такие минуты тётя Нюта неизменно вмешивалась, грудью вставая на защиту своего любимого племянника:
— Да пусть дитя пососёт! — сердилась она на родителей. — Ничего страшного от этого с ребенком не случится!
И родители, вздыхая, отступали под её напором.
Как-то погожим вечером вся наша большая семья собралась за просторным дощатым столом, который стоял прямо посреди двора, и дружно ужинала. Тобик — крупный черный дворовый пес с белой лапой и приметным белым пятном на груди, принадлежавший нашим соседям напротив, дяде Володи и тёте Моне, — уже сидел в трех шагах от нас. Почуяв аромат домашней еды, он неотрывно смотрел на моего отца, ожидая, когда же тот сжалится и кинет ему кусочек хлеба или лакомую шкурку от колбасы. Настоящую колбасу мама покупала тогда крайне редко — все деньги до копейки уходили на покупку стройматериалов для нашего дома, который отцу нужно было во что бы то ни стало успеть подвести под крышу до наступления первых осенних холодов.
Бориска тоже сидел со всеми за столом и с огромным аппетитом уплетал горячую отваренную картошку с редким колбасным кусочком. А его заветная соска, заранее припасенная тётей Нютой к грядущей ночи, мирно лежала прямо перед ним на потертой кухонной клеенке.
Отец, весело и увлеченно о чем-то рассказывая, ловко свернул плотную колбасную шкурку в тугой комочек и бросил псу. Тобик, даже не жуя, прямо на лету мгновенно заглотил угощение и снова уставился на отца просящим взглядом. Вся семья весело засмеялась.
И тут отца обуял озорной азарт. Он незаметно взял со стола Борькину соску, тщательно обернул резиновую пустышку пахучей кожурой от колбасы и точным броском отправил Тобику. И снова пес в одно мгновение, единым махом проглотил предложенное лакомство — вместе с самой пустышкой!
За столом воцарилась гробовая тишина, все буквально онемели от такой невиданной картины. Тётя Нюта замерла с ложкой в руке. И только маленький Борис, ошеломленно переводя взгляд с пустой клеенки на сытого пса, растерянно и тихо произнес:
— Тобик съел мою зизю!..
После короткой, секундной паузы двор буквально взорвался дружным, облегченным и невероятно веселым хохотом. Смеялись все — и родители, и бабушка, и тётя Нюта. Самое удивительное, что с того самого вечера Борька раз и навсегда перестал капризничать и стал совершенно спокойно засыпать без своей резиновой спутницы.
Когда впоследствии взрослые ради шутки с улыбкой спрашивали его:
— Боря, а где же твоя зизя?
Брат с самым важным, серьезным и гордым видом отвечал:
— Тобик съел!
И этот ответ неизменно вызывал новую волну теплого семейного смеха.
Глава 11. Купание на Тоболе и старицах
Город Курган раскинулся на левом берегу своенравной реки Тобол. Местность в наших краях была равнинной, плоской, и во время бурных весенних паводков Тобол, набиравший колоссальную, сокрушительную силу, часто прокладывал себе совершенно новые пути. Старые же русла, изгибавшиеся порой в две-три причудливые дуги, со временем отрезались от основного течения и превращались в изолированные водоемы, которые старожилы уважительно именовали старицами.
Впрочем, большинство из этих безмолвных речных заток имели свои собственные, уличные названия. Некоторые старицы щедро подпитывались бьющими со дна студеными ключами и родниками, отчего оставались глубокими и опасными. В них всегда в изобилии водилась благородная озерная рыба: жирные золотистые караси, шустрые чебаки, полосатые окуни и зубастые щуки. Во время весеннего половодья речные косяки охотно заходили в эти тихие, прогретые протоки и метали там икру. Старицы зелеными петлями тянулись вдоль русла Тобола на многие километры, хотя в самом Кургане городские жители впоследствии безжалостно засыпали большинство из них землей и строительным мусором.
Глава 12. Первое купание
Утро было чудесное, но уже чувствовалось, что день будет очень жарким. Мой новый друг Витя прибежал ко мне и прямо с порога спросил:
— Хочешь искупнуться?
Я не знал, что такое «искупнуться», но смело ответил:
— Да!
И он повел меня к небольшому болотцу — бывшей старице Тобола. Ширина нашей речушки составляла не более пятнадцати метров, а в длину она лениво тянулась метров на триста, теряясь в зарослях камыша. На противоположном берегу этого пасторального водоема, зайдя по самое пузо в прохладную воду и лениво отмахиваясь хвостами от назойливых паутов, стояли несколько поселковых коров. Они медленно и жадно пили воду из той же самой заводи.
В воде уже плескалось десятка два ребятишек лет до восьми (ребята постарше и взрослые здесь не купались). Некоторые были без трусов. Витя, скинув одежду, смело пошел переходить речку вброд. Плавать он не умел и, уже стоя на цыпочках на самой середине, крикнул мне:
— Скидай трусы и иди ко мне!
Вода была теплой и очень приятной, но дно, сначала песчаное, очень скоро превратилось в скользкую жижу.
Обычно я ложился на воду лицом вниз, отчаянно греб руками под себя и вовсю булькал ногами, поднимая тучи брызг. В какой-то момент к своему полнейшему восторгу я вдруг отчетливо почувствовал, что плыву! Правда, голова моя при этом оставалась полностью под водой, и дышать я не мог. В общем, именно так, на ощупь, я и научился плавать «по-собачьи» — именно так у местной вороновской пацанвы назывался этот бесхитростный стиль, когда загребаешь воду ладонями под грудь. Витя тоже вскоре научился плавать.
Он хорошо знал окрестности Вороновки и однажды позвал меня на другую, дальнюю старицу под названием «Коровье». Эта протока была совсем иной — глубокой, темной и опасной. Уже через несколько шагов от песчаного берега дно резко уходило из-под ног. Когда Витя осторожно зашел в воду и его начало скрывать с головой, я тут же двинулся за ним. Но далеко от берега, на самую середину, мы отплывать всё же не решались: плавали мы еще довольно неважно, и инстинкт самосохранения держал нас поближе к спасительным прибрежным ивам.
Проплыв несколько метров, Витя вернулся к берегу и стоял по грудь в воде, увязая в топком прибрежном иле. Я же, находившийся совсем рядом, решил проявить глупую мальчишескую смелость и проверить настоящую глубину. Высоко подняв руки над головой, я шагнул вперед и сразу пошел ко дну.
Вода сомкнулась над макушкой, и в тот же миг меня пронзил дикий, парализующий ужас: как выплыть обратно, я совершенно не знал! Ведь до этого момента я барахтался исключительно в мелком, безопасном водоеме, где в любую секунду мог просто встать ногами на твердую землю.
В легких стремительно кончался воздух. Я отчаянно и вслепую забил руками, задыхаясь и уже теряя сознание, как вдруг мои судорожно растопыренные пальцы наткнулись на чью-то крепкую ладонь. Это был Витя. Одним мощным рывком он подтянул меня к себе, и я наконец ощутил под ногами дно. По сути, в тот знойный летний день Витя Гребенщиков спас мне жизнь. Еще неизвестно, сумел бы я выкарабкаться из того темного омута самостоятельно, если бы не эта вовремя и молниеносно протянутая рука друга.
Глава 13. Первая рыбалка!
Как-то раз Витя деловито заявляет мне:
— Пошли на Маячок рыбачить!
— Как рыбачить? У меня же и удочки-то нет! — удивился я.
— Да там на месте и сделаем! — отмахнулся Витя. — Пошли быстрее, пацаны уже все там!
Добежав до первого переулка и свернув направо, мы миновали три улицы и оказались на небольшом поле, которое круто обрывалось к старице, называвшейся ласково и уменьшительно — Маячок.
Мы стояли на высоком бугре. Справа этот холм уходил к продолжению той самой мелкой старицы, в которой так любила плескаться местная детвора. А прямо перед нами открылась изумительно красивая, украшенная плакучими ивами неширокая заводь. Буйная, высокая зеленая трава стеной росла по крутому, а в некоторых местах и вовсе отвесному берегу.
Сквозь тонкие высокие стебли сквозили голубые, синие и лиловые волошки; желтый дрок выскакивал вверх своею пирамидальною верхушкою; белая кашка зонтикообразными шапками пестрела на поверхности; занесенный бог знает откуда колос пшеницы наливался в самой гуще.
Воздух был наполнен десятками разных птичьих свистов. В небе неподвижно стояли ястребы, распластав крылья и устремив глаза в траву. Крик многочисленных домашних гусей и уток отдавался бог весть на каком дальнем озере. Из травы и из-за огромных тополей, растущих то тут, то там, подымались мерными взмахами чайки и роскошно купались в синих волнах воздуха. Вон одна пропала в вышине и теперь мелькает лишь едва заметной черной точкой. Вон она перевернулась крылами и блеснула на солнце... До чего же прекрасная картина развернулась перед нами!
За Маячком, километров на пять вдаль, простиралось поле. Оно лежало метров на десять ниже холма, на котором мы стояли. С бугра хорошо был виден большой, в несколько пролетов, железнодорожный мост через реку Тобол, круглосуточно охраняемый солдатами. По нему то и дело с грохотом проходили длиннющие товарные и пассажирские составы. Это была знаменитая Транссибирская магистраль, по которой поезда уходили дальше, на самый Дальний Восток.
Мы спустились по тропе к пересечению двух стариц. Эти водоемы отделялись друг от друга лишь небольшим земляным перешейком. Витя подошел к раскидистой иве и ловко срезал ножом большую ровную ветку. Обрезав мелкие сучки, он привязал к концу хлыста кусок белой суровой нитки с маленьким крючком.
— На, держи нож! — сказал Витя.
Я тоже быстро нашел подходящую ветку и смастерил себе небольшое удилище. Когда удочки были готовы, Витя смело зашел в ивовые кусты. Там стеной росла высоченная крапива, которую он осторожно раздвигал небольшой сухой палкой.
— Осторожней, она кусается! — предупредил он меня.
В том, как больно может жалить эта не имеющая зубов и такая безобидная на вид трава, я убедился очень скоро. Да и не только крапива атаковала нас: маленькие, казавшиеся поначалу невесомыми комары тучей набросились на юных рыболовов.
Я был совершенно очарован той таинственной средой в скрытом от раскаленного солнца царстве, где воздух был густо напоен запахами цветов, лесного тлена и влажной теплой сырости. Яркие лучи солнца кое-где пробивали тенистую чащу листьев и золотистыми пятнами падали на траву и огромные, сочные зеленые лопухи, которых здесь было в избытке.
В одном притененном месте, сплошь заваленном прошлогодней сухой листвой, Витя аккуратно отодвинул ветки и начал ковырять палкой влажную черную землю, полную полуспревших корешков. И почти сразу в развороченной почве показались небольшие красненькие дождевые червяки. Они быстро, извиваясь всем телом, пытались скрыться, уползая под старые листья и зарываясь обратно вглубь. Мы проворно набрали их в старую консервную банку, заботливо присыпав сверху влажным слоем земли.
Искусанные крапивой и комарами, но абсолютно счастливые, мы наконец выбрались из чащи на открытый берег речки.
На узкой тропинке, которая тянулась вдоль самой старицы, уже сидело несколько мальчишек. Одни были нашими сверстниками, другие — чуть постарше. Они уже закинули в воду свои снасти и завороженно следили за поплавками, неподвижно замершими среди больших глянцевых листьев кувшинок. Витя бойко подошел к компании, поскольку всех здесь прекрасно знал, ловко насадил червяка на крючок и точным взмахом забросил его в воду.
Я, разместившись чуть сбоку на довольно крутом травянистом склоне, тоже отчаянно пытался заострить удилище и забросить свою снасть, но у меня ничего не получалось. Обычная нитка с крючком была слишком легкой, удилище гнулось, а леска постоянно запутывалась в прибрежной траве и мелких кустиках, росших у самой кромки воды. К тому же я очень боялся сорваться в воду: после недавнего случая на Коровьем страх глубины еще жил во мне. Вода в Маячке была прозрачной, и было отчетливо видно, как илистое дно резко уходит вниз. Этот водоем действительно славился крутым нравом, и, как приглушённо рассказывали пацаны, время от времени в нем кто-нибудь тонул.
Ребята сидели в глубоком молчании. Если кто-то от нетерпения начинал ерзать или шуршать травой, на него тут же сердито цыкали:
— Тихо ты! Не пугай рыбу!
Так мы просидели час, затем второй. Но капризная рыба никак не хотела клевать. Солнце между тем жарило всё сильнее и сильнее. Вскоре с окрестных полей с громким гудением прилетели крупные, желтые в черную полоску оводы.
Укусы назойливых комаров еще можно было как-то перетерпеть. Я уже не раз с любопытством наблюдал, как комар, примостившись на руке или ноге и вонзив свой тонкий хоботок под кожу, постепенно наливался кровью и становился похож на крохотный красный шарик. Но нападение овода вынести было решительно невозможно. Жуткая, обжигающая, пронзительная боль мгновенно пронзала укушенное место. Едва в воздухе появлялись эти зловещие насекомые, как мы сразу же принимались суматошно от них отбиваться.
Один мальчишка поймал овода, ловко вставил ему в брюшко маленький стебелек соломы и подбросил в воздух. Овод, натужно шелестя крыльями, скрылся в стороне поля.
— Теперь другие не прилетят! — авторитетно заявил он.
Вдруг по тропинке со стороны поселка Малое Чаусово к реке спустилась шумная компания ребят. С криками, истошно визжа и высоко расплескивая воду, они с разбегу кинулись в старицу и начали дурачиться.
— Ну какая теперь рыбалка? — разочарованно протянул кто-то из наших.
— Накостылять бы им хорошенько! — злобно буркнул другой.
— Ага, как же! Дашь им взбучку... С ними сам Потаскуев-маленький, а его старший братан сейчас в колонии сидит!
Мы вполголоса возмущались, но открыто ссориться с малочаусовскими явно не хотели. Это место на реке считалось нейтральным, и никто не мог заявлять на него свои исключительные права. Да и пришедшие пацаны объективно были старше и намного сильнее нас. Недовольные, усталые и так и не поймавшие ни одной рыбешки, мы побрели по домам.
Глава 14. Надька
На следующее теплое и солнечное утро ко мне прибежал Витя. Было видно, что он очень торопится:
— Е...ться хочешь?
Сказано это было так, что сразу стало понятно: второй раз Витя звать не будет. И если я сейчас не пойду, то сам же останусь виноват, что отказался от чего-то важного.
— Хочу! — ответил я.
— Тогда побежали быстрей!
Витя стрелой пустился вдоль улицы к оврагу, а я припустил за ним.
Мы прибежали к первому дому, за которым и начинались овраги. Это были огромные ямы, вымытые Тоболом за долгие годы. Весной полые воды бурно заливали через грейдер всю степь вместе с находившимся на ней аэропортом. Там я увидел стоящую девочку лет пяти. Она была в простом ситцевом платьице, а волосы её были заплетены в две косички. При появлении мальчишек она не выказала никакой радости — просто стояла и молча ждала.
Поравнявшись с ней, Витя коротко бросил:
— Пошли!
Спотыкаясь о жесткие кочки и проваливаясь в колдобины, вся наша компания спустилась на самое дно оврага.
— Ложись! — скомандовал девчонке Витя.
Она послушно опустилась на поросший свежей зеленой травкой склон.
— Снимай трусы!
Не вставая, прямо в пыльных, сбитых сандалиях, она покорно принялась стаскивать с себя трусики. Когда она справилась с этим делом и осталась молча лежать на спине, Витя быстрым движением скинул свои черные трусы и швырнул их в сторону. Собственно, кроме них на нем ничего и не было. Он лег на девчонку и, сделав несколько коротких, конвульсивных движений, тут же поднялся на ноги.
— А теперь ты! — приказал Витя.
Я стоял рядом и решительно не мог понять, что же сейчас происходит. Ну, если бы просто заглянуть под платьице, которое прикрывало ножки этой девчонки, то это, конечно, могло быть любопытно и интересно. Но даже на такое я никогда бы не отважился в присутствии кого-то другого, потому что твердо считал: про это тайное, робкое желание увидеть скрытое под подолом никто никогда не должен знать. Всё же остальное, случившееся только что на моих глазах, вызывало у меня лишь полное, глубокое недоумение.
По Витиному примеру я послушно стащил с себя трусы, но так и остался стоять рядом с девочкой. Я мучительно размышлял, для чего всё это нужно, и просто не знал, что делать дальше. А Надька даже не шелохнулась — она лежала совершенно спокойно и с чисто детским, отрешенным любопытством рассматривала крошечные цветочки и листики на сорванном ею стебельке.
Прекрасное, теплое, солнечное утро с пронзительно голубым, глубоким небом наблюдало за этой картиной. Вокруг нас, в густой траве, жизнь буквально била ключом: вились тысячи мошек и мушек, копошились разноцветные букашки, а на луговых цветах лениво расправляли крылья яркие бабочки. Весь этот огромный, живой мир был наполнен божественной тишиной, которая, казалось, должна была длиться здесь вечно.
И вдруг эту первозданную тишину безжалостно раскололи резкие, пронзительные звуки пионерского горна и дробный грохот барабана. С противоположной стороны в овраг, ломя кусты и сильно шумя, начал спускаться пионерский отряд. Впереди они тащили тяжелые ручные телеги. Оказалось, местная пионерия вышла на сбор металлолома, который жители окрестных домов годами сбрасывали в одну из дальних ям.
— Бежим отсюда! — испуганно прикрикнул Витя. Он-то свои трусы уже успел натянуть обратно.
Вся наша компания в панике бросилась врассыпную. Мы вихрем взлетели по склону оврага и припустили вверх по улице, к спасительным стенам родных домов. Свои трусы я и моя маленькая спутница даже не пытались надеть на бегу — мы просто крепко, до побелевших пальцев, сжимали их в руках.
Эту девочку звали Надя.
Глава 15. День рождения
В соседнем доме жили две девчонки, и звали их Лиля и Рита. Рита уже окончила первый класс, а Лиле шел всего десятый год. Рита росла очень красивой девочкой и пользовалась огромной популярностью у всей местной дворовой шпаны. Лиля, напротив, была костлявой, слеповато щурила глазки и казалась мне настоящей уродиной. Ко мне сестры относились с явным пренебрежением, да и я сам для них как будто вовсе не существовал.
Их отец работал лесником. Используя свое доходное место и потихоньку продавая краденый государственный лес, он очень быстро отстроил себе дом. По нынешним временам его вряд ли можно было назвать просторным — обычный пятистенок из четырех небольших комнатушек, ведь после войны роскошных домов в нашем поселке ни у кого не было. Но главным его отличием и настоящим богатством было то, что срубили его из свежих, новых сосновых бревен.
Мой отец часто с горечью вспоминал, что этот участок под строительство сначала выделили именно нашей семье. Место там было повыше и посуше, но хитрому леснику удалось как-то переписать документы на себя. Из-за этого наш дом вместе с огородом оказался расположен гораздо ниже, в самой низине.
Как-то утром во двор прибегает запыхавшийся Витя и прямо с порога спрашивает меня:
— Тебя пригласили на день рождения?
Я мало того что не знал, что вообще такое «день рождения», я в свои шесть лет не помнил даже, сколько мне самому исполнилось. И эта детская забывчивость уже начинала не на шутку раздражать моего отца. Как-то раз, придя уставшим с работы, он строго спросил меня:
— Сколько тебе лет?
Я растерянно молчал, не зная, что ответить. Отец раздражался всё больше и больше. Я продолжал упорно молчать, разглядывая свои босые ноги. Видя это и искренне желая разрядить накалившуюся обстановку, моя маленькая и добрая бабушка, стоявшая тут же рядом с матерью, стала тихонько, одними губами подсказывать мне:
— Шшшшееесть!.. Шшшееесть!..
Я несказанно обрадовался такой явной подсказке и громко, на весь двор крикнул:
— Шетыре!
Глаза отца от такого ответа засверкали ещё грознее:
— Сколько?!
Не зная, как спасти себя от неминуемого наказания, я с полным отчаянием в голосе выпалил:
— С гаком!
Напряжение тут же спало, и все присутствующие весело и дружно расхохотались.
— Сколько тебе лет, я тебя спрашиваю?! Тебе осенью уже в школу идти, а ты до сих пор не знаешь, сколько тебе лет! — уже без прежней злости, но всё еще ворча, подытожил тогда отец.
И вот теперь Витя деловито допрашивал меня, пригласили ли меня на день рождения. Впрочем, будучи доброй душой, он быстро и популярно объяснил мне, что вообще такое «день рождения». Рассказал, что праздник этот сегодня у Лильки, что там будут вкусно кормить и обязательно дадут конфет. Ну а так как меня никто из соседей не приглашал, то Витя со спокойной совестью убежал на торжество, оставив меня сидеть во дворе и делать всё, что вздумается.
А что тут делать? Отец со старшим братом Харди высоко на крыше споро приколачивали доски. Мать вовсю стирала белье в большом корыте. Тетя Нюта на лужайке у печки варила очередной обед для нашей огромной семьи.
Почувствовав себя в этот момент абсолютно никому не нужным, я стал бесцельно слоняться из одного угла двора в другой. Вдруг громкий, певучий голос матери вернул меня к реальной жизни:
— Лёня, иди скорее сюда! Бери вот это маленькое ведерко, налей в него чистой воды и сходи напои цыплят!
Делать нечего, поручение нужно выполнять. Я аккуратно наполнил ведерко и неторопливо пошел мимо тети Нюты, через пыльный грейдер прямо в степь, где в деревянном загончике нетерпеливо попискивали цыплята.
Осторожно неся драгоценную воду через дорогу и стараясь не расплескать ни капли, я вдруг отчетливо вспомнил, как кто-то из старших пацанов на улице рассказывал удивительную вещь. Якобы если начать быстро вращать ведро с водой вокруг себя на вытянутой руке, то вода ни за что не выльется наружу, сколько бы ты ее ни крутил! И что ее там мертвой хваткой держит какая-то неведомая, таинственная сила.
Я стал потихоньку кружиться на месте, удерживая ведро. Это было очень забавно! Оно заметно наклонилось, но вода почему-то не выливалась. Всё быстрее и быстрее вращался я, всё сильнее кренилось ведро, а чудо-сила продолжала удерживать воду внутри. Увлекшись процессом, я и не заметил, как от быстрого кружения у меня сильно закружилась голова. Я оступился и со всего размаху грохнулся на землю. Уже падая, я отчаянно пытался спасти живительную влагу, но, как ни старался, на донышке осталось от силы не больше четверти.
Возвращаться назад за новой порцией было стыдно, да и какая-то часть воды в ведре всё-таки сохранилась. Я решительно пошел к загончику и вылил остатки в невысокую широкую консервную банку. Присел рядом и стал наблюдать за цыплятами. Места вокруг импровизированной поилки было мало, поэтому некоторые шустрые цыпушки с силой расталкивали своих братьев и сестер. Опустив крошечные клювики в воду и набрав её, они забавно задирали головы кверху, смешно двигая горлышком, чтобы проглотить драгоценные капли.
Дома меня, однако, ждал суровый гнев тети Нюты.
— Где вода? — строго спросила она.
— Так цыплятам же унес! — захлопал я глазами.
— Это надо же... Вылил по дороге воду и пошел к цыплятам с практически пустым ведром! Надо же было до такого додуматься! Ты кого обмануть собираешься, а? Я ведь всё прекрасно видела со своего места, да и твой папа с братом всё до единой капли разглядели с крыши! Сейчас же бери ведро и иди снова.
Тетя Нюта на меня никогда не кричала. Да и вообще, кажется, она ни разу в жизни ни на кого не повысила голос. Это была удивительно интеллигентная женщина, окончившая благородную гимназию еще при царе.
Расстроенный и несправедливо обвиненный в умышленном коварстве, я молча унес цыплятам еще одно — теперь уже полное — ведро воды. Вернувшись, я обиженно спрятался за домом, где буйно разрослись огромные лопухи и высокая густая трава. Через узкую щель в заборе мне было отлично видно всё, что происходило на соседском дворе у Лили, да и сам дом с окнами отсюда прекрасно просматривался.
Вдруг прямо перед мной из лопухов вынырнул предовольнейший Витя. Он сыто погладил себя по животу и похвастался:
— Ох и вкусно же меня там покормили! Настоящий борщ давали, макароны и огромные котлеты-и-и!!! А потом они огурцы нам дали и по стакану молока! — заговорщически прошептал он. — А я что, дурак, что ли, огурцы с молоком есть? Обдристаться же можно! До сортира добежать не успеешь!
— А что, их мать с отцом тоже огурцы с молоком лупят? — озадаченно спросил я.
— Не знаю! Отца их дома нет, а тетя Люба только успевает нам новые порции подтаскивать.
Сказав это, Витя весело убежал обратно к соседям продолжать празднование.
Витино сообщение не на шутку поразило меня. Я тут же живо представил картину, как пучеглазая Лилька, её красавица-сестра Ритка и все остальные их гости с искаженными от ужаса физиономиями наперегонки бегут к деревянном туалету, стоявшему в самом углу двора. «Добегут или не успеют?» — мстительно размечтался я.
Но на соседском дворе ничего подобного не происводило. Время шло. Даже наоборот: в доме настежь открыли створки окон, и оттуда на улицу громко полилась музыка из патефона. Коварные огурцы пока явно не действовали.
Я от скуки вышел со двора на улицу и стал демонстративно прохаживаться взад-вперед прямо перед раскрытыми окнами. Веселая, озорная плясовая песня в неподражаемом исполнении Лидии Руслановой заполнила своими мощными звуками всё окружающее;;. На одинокого меня по-прежнему никто не обращал ни малейшего внимания — веселая гулянка в доме шла своим чередом. Из-за коротких приоткрытых занавесок время от времени мелькали умытые головы мальчишек и девчонок.
На смену плясовым уже другие, протяжные народные песни эхом поплыли над окрестностями Вороновки, но из дома всё так же никто не выбегал и в панике не рвался к деревянному домику-туалету. Входную дверь соседа и пол-огорода я по-прежнему не выпускал из зоны своего бдительного внимания.
Наконец, устав бродить абсолютно незамеченным вдоль этих праздничных окон, я во весь голос стал напевать ехидные детские дразнилки, которые некогда подслушал у уличных ребятишек:
— Женихи и невесты сляпаны из теста! Кислым молоком облиты, чтоб не были сердиты!
В том, что там, за праздничными занавесками, сидели женихи и невесты, у меня не было ни малейшего сомнения. Но не это было главным. Главным оставались молоко и огурцы. А еще важнее было узнать: когда же наконец эта чертова смесь даст им жару и пару? И именно эти заветные слова должны были прозвучать в моей обличительной песне.
Творчески развивая эту тему, я всё громче и громче, с различными озорными вариациями стал распевать под окнами. В конце концов у меня начало выходить удивительно складно:
— Женихи и невесты сляпаны из теста! Едят огурцы с молоком, дрищут сраным кипятком!
Может быть, я ещё больше улучшил бы свою дразнилку, но вдруг из-за занавески высунулась разгневанная, пунцовая физиономия мальчишки, который с угрозой и злобой заорал на всю улицу:
— Если ты сейчас же не прекратишь, то очень сильно об этом пожалеешь! Ты понял меня?!
И голова пацана мгновенно скрылась в глубине комнаты.
Петь и дальше шпионить за чужим домом мне сразу перехотелось. Я искренне не мог понять, почему этот мальчишка так яростно на него набросился. В моей семье никто и никогда не произносил абсолютно никаких бранных или грубых слов. Ни любимая бабушка, которая преподавала в школе немецкий язык, ни добрая тётя Нюта, писавшая в молодости прекрасные стихи как на немецком, так и на русском, ни строгий отец, ни вечно уставшая, работающая мать.
Из взрослых никто не стал бы допытываться: «Как у тебя дела, Лёня?» Да и я сам ни за что не решился бы рассказать им об этом неудавшемся дне рождения и уж тем более о своей сочинённой частушке. Интуитивно я чувствовал, что стихи получились не такими уж хорошими и благородными.
Погружённый в свои непростые мальчишечьи думы, я медленно побрёл по пыльной улице, свернул в глухой переулок и пошёл в обход, делая большой круг по направлению к своему дому.
Я шёл вдоль высокого дощатого забора. Слева тянулся пустырь, густо заросший дикой высокой травой. Вдруг из-за угла мне навстречу резко вывернул примерно равный по росту мальчишка. Поравнявшись со мной, он нагло преградил дорогу.
— Ага, попался! — злорадно процедил пацан.
Видя этого злого, полного мести мальчишку и совершенно ничего не понимая, я сильно испугался. Ноги у меня затряслись от страха, а душа, казалось, куда-то унеслась.
— Я покажу тебе, где раки зимуют! — угрожающе произнес незнакомец.
Пацан с силой ударил меня кулаком по лицу. Я инстинктивно отпрянул в сторону, поэтому удар пришёлся сбоку, чуть ниже правого глаза.
— Это тебе за женихов!
Я совершенно не умел драться, да и вообще не знал, как это надо делать. Я и драк-то в своей жизни ни разу нигде не видел — отец и мать мне об этом никогда не рассказывали. Почему этот мальчишка так зол и что ему вообще нужно? Какие ещё «раки» и где они зимуют?
Я попятился задом, отступая, а нападавший продолжал наступать, выискивая удобный момент для следующего выпада.
— А это тебе за «сраный кипяток»!
Новый точный удар болезненно рассёк нижнюю губу. Появилась солоноватая кровь. До меня наконец-то стало доходить: это и был тот самый мальчишка, который только что грозился из-за занавески!
Наконец хулиган решил, что на первый раз с меня достаточно. Глядя на меня свысока и презрительно сплёвывая, он бросил:
— Ну что, теперь всё понял, фашистская харя? Катись колбаской по Малой Спасской!
Так у меня появился первый в жизни настоящий враг. Это был Славка, старший брат соседской Надьки.
Весь Ванин заработок забирал хозяин дома, Михаил. Деньги эти им пропивались без остатка. Компанию Михаилу составляла жена, которая приходилась Ване какой-то дальней роднёй. Пьянки начинались, как правило, весело: супругов радовал приличный куш — порой до трёхсот рублей старыми, дореформенными бумажками! — сваливавшийся на них благодаря дурачку. Это была почти половина месячного оклада Михаила. Сам он, служа сержантом милиции, получал около семисот тридцати рублей, а его благоверная на автобазе — и того меньше.
В хозяйском застолье, стремительно набиравшем обороты, Ваня участия не принимал. Ему наливали в большую миску какой-нибудь похлёбки, давали полбулки ржаного хлеба, и он покорно уходил к себе. Его угол был отгорожен от комнаты ситцевой занавеской, а из обстановки там имелись лишь грубый деревянный топчан да икона на стене.
Хмелея от казённой водки, Михаил становился всё злее и ревнивее. До него и раньше доходили слухи, будто жёнушка не хранит ему верность. Шептались, что крутит она шашни с шофёрами пузатых автобусов ЗИС-155 на автобазе, где поздно вечером принимала выручку у кондукторов, — слаба была баба на передок. Да и милицейская служба надзирателем в местном КПЗ накладывала свой отпечаток, продолжая довлеть над ним даже дома.
Дело обычно заканчивалось тем, что озверевший муж принимался гонять бабу по дому и огороду. Он крушил лавки, ломал заборы, бил посуду и не затихал до тех пор, пока несчастная вместе с тремя детьми — двумя дочками и крошечным сыном — не сбегала к соседям. Как-то раз в припадке бешенства Михаил швырнул в жену дорогую тульскую гармонь, но промахнулся и угодил в семимесячного сынишку, стоявшего в кроватке. Металлический кованый уголок инструмента пробил младенцу череп и выбил глаз. Мальчика чудом спасли, но он на всю жизнь остался калекой, страдающим от жутких головных болей.
Ваньку при этом Михаил никогда не трогал — кто же станет калечить курицу, приносящую такие деньги?
Глава 16. Лёня-дурак и Маша-дура
В самом начале улицы в одной семье жил местный глухонемой по прозвищу Лёня-дурак. Было ему около тридцати лет. Голова его всегда была гладко брита, а лицо казалось угрюмым. При этом он не был злым — просто глубоко одиноким. Его никто не любил и не жалел.
Носил Лёня русскую косоворотку, перехваченную толстой, грубой пеньковой веревкой. Большущий потемневший крест из сплава олова и меди свешивался с шеи до самого живота. В те времена люди старались не выставлять напоказ нательные кресты — советская власть этого не поощряла, — а тут было явное свидетельство веры человека, боявшегося лишь Господа Бога. Вся его немного сутулая, коренастая фигура дышала необыкновенной силой.
По советским и религиозным праздникам, а иногда и просто по выходным отправлялся Лёня на городской рынок за милостыней. Он усаживался у широких ворот на ящик из-под овощей и глядел сквозь толпу, обтекавшую его с обеих сторон. Ни на ком он не задерживал взгляды. Лицо его излучало спокойствие, добродушие и какую-то потаенную радость. Только здесь, среди людского потока, он не чувствовал себя брошенным и одиноким.
Иногда Лёня становился на колени, крестился и кланялся, касаясь лбом земли. Он не мог ни говорить, ни слышать, но каким-то образом проникался праздничной энергией, исходившей от шагавших мимо горожан. В ответ на поданную копеечку Лёня благодарно кланялся и размашисто крестился троеперстием. Люди жалели его и охотно бросали мелочь да помятые бумажные рубли в шапку, лежавшую на земле.
Весь Лёнин заработок забирал хозяин дома, Михаил. Деньги эти пропивались им без остатка. Компанию Михаилу составляла жена, которая приходилась Лёне какой-то дальней родней. Пьянки начинались, как правило, весело: супругов радовал приличный куш — порой до трехсот рублей старыми, дореформенными бумажками! — сваливавшийся на них благодаря дурачку. Это была почти половина месячного оклада Михаила. Сам он, служа сержантом милиции, получал около семисот тридцати рублей, а его благоверная на автобазе — и того меньше. Лёня при этом Михаил никогда не трогал — кто же станет калечить курицу, приносящую такие деньги?
В хозяйском застолье, стремительно набиравшем обороты, Лёня участия не принимал. Ему наливали в большую миску какой-нибудь похлебки, давали полбулки ржаного хлеба, и он покорно уходил к себе. Его угол был отгорожен от комнаты ситцевой занавеской, а из обстановки там имелись лишь грубый деревянный топчан да икона на стене.
Хмелея от казенной водки, Михаил становился всё злее и ревнивее. До него и раньше доходили слухи, будто женушка не хранит ему верность. Шептались, что крутит она шашни с шоферами пузатых автобусов ЗИС-155 на автобазе, где поздно вечером принимала выручку у кондукторов, — слаба была баба на передок. Да и милицейская служба надзирателем в местном КПЗ накладывала свой отпечаток, определяя его поведение даже дома.
Дело обычно заканчивалось тем, что озверевший муж принимался гонять бабу по дому и огороду. Он крушил лавки, ломал заборы, бил посуду и не затихал до тех пор, пока несчастная вместе с тремя детьми — двумя дочками и крошечным сыном — не сбегала к соседям. Как-то раз в припадке бешенства Михаил швырнул в жену дорогую тульскую гармонь, но промахнулся и угодил в семимесячного сынишку, стоявшего в кроватке. Металлический кованый уголок инструмента пробил младенцу череп и выбил глаз. Мальчика чудом спасли, но он на всю жизнь остался калекой, страдающим от жутких головных болей.
Рано утром, когда заря только-только занималась, Лёня по-хозяйски вставал и вел корову на пустырь. Там местный пастух собирал поселковых пеструх, чтобы угнать их в сочную степную траву.
Кроме Лёни в поселке водилась еще одна знаменитость — Машка-дура. По утрам она тоже выгоняла свою скотину, но ее буренушка никак не желала идти со всеми. Она то и дело сворачивала в чужие палисадники, жадно хватая крапиву, лебеду и полынь, буйно росшую вдоль плетней. В отличие от Лёни, за которым корова шла словно на привязи, не смея даже покоситься на придорожную траву, Машка с озверелым лицом безжалостно колошматила свою упрямицу огромной хворостиной, пытаясь загнать ее в стадо.
Вечером картина повторялась. За Лёней послушно и мирно шагала корова, а Машка, дико рыча и сверкая безумными глазами, нещадно дубасила свою кормилицу, пытаясь через деревянную калитку загнать во двор, к месту вечерней дойки. Клочья разлохмаченных волос торчали из-под грязного, сбившегося платка. Чужое платье, которое было явно велико ей по размеру, мешком висело на тощей фигуре, точно на огородном чучеле. В том, что Машка круглая дура, ни у кого в поселке сомнений не возникало.
Стоило ей, неуклюже раскорячившись, примоститься возле коровы и взяться за вымя, как из-за соседского забора доносился звонкий мальчишеский крик:
— Машка!
И продолжать «Дура!» уже не требовалось. Озверевшая бестия бросала подойник и сломя голову неслась к воротам. Озорники врассыпную бросались наутек и мгновенно прятались кто куда. Машка, тяжело дыша, оглядывала опустевший переулок и хмуро возвращалась к прерванному делу. Но стоило ей усесться, как из укрытий снова долетал дружный хор:
— Машка-а-а!
И полоумная опять кидалась на улицу. Впрочем, долго эта забава не продолжалась. У Машки была лютая старуха-мать. Хмуро вышагивая за калитку, она грозно кричала в пустоту переулка:
— Только попробуйте, чертенята, еще раз крикнуть «Машка»! Отцы ваши быстро вам задницы надерут!
Связываться со строгими отцами, отдыхавшими после тяжелой рабочей смены на заводе, пацанам не хотелось, и улица послушно затихала.
Как-то раз Васька, жмурясь на солнце, лениво протянул:
— Вот бы поженить Лёню с Машкой, а?
— Да ты чё! — вылупил глаза Генка. — Она ж его прибьет!
— А может, и не прибьет, — подал голос маленький Юрчик. — Лёню вон даже племенные быки боятся.
— Интересно, какие бы у них детишки получились? — мечтательно протянул Васька.
— Известно какие — дураки! — уверенно отрезал Генка. — И вообще, мне лучше знать.
Спорить с Генкой пацаны не стали: все помнили, что в делах с полоумной Машкой у него самый богат и горький опыт. В прошлом году Генка имел несчастье её подразнить. Выдал-то всего ничего, обычную поселковую присказку:
Машка — дура,
В лес подула,
Сена ела,
Нам велела.
Мы не хочем, да едим,
Машку замуж отдадим!
И что влетело за эти стишки? Полная башка шишек да исцарапанная морда. Генка тогда и припустить со всех ног не успел, как разъяренная Машка настигла его и повалила в пыль.
— Машка-дура замуж ни за кого не пойдет! — хмуро и веско добавил Генка, почесывая старый шрам. — А иначе чего ей так беситься? У неё справка есть из дурдома, ей теперь всё можно — даже убить. И ничего ей за это не будет, закон такой.
А вот у Лёни-дурака никакой справки не было.
Как-то раз, проходя мимо его дома, я увидел Лёню, благодушно сидящим на крылечке. Спокойствие и покой были на его лице и расслабленной фигуре. И дёрнуло же меня за язык:
— Лёнька дурак, курит табак, спички ворует, дома не ночует!
В мгновение его лицо преобразилось, исказившись болью и гневом. Он быстро вскочил на ноги и помчался за мной. Я из последних сил бежал по улице, топот ног за спиной стремительно приближался. Спасения не было: везде заборы, людей нет. Широко расставив руки, вразвалочку, этот огромный человек приближался ко мне.
Я от ужаса и дикого страха перед ним, глядя в эти безумные глаза, отчаянно умолял его:
— Лёня, Лёнечка, прости! Я никогда больше не буду тебя дразнить!
Я умолял его из последних сил, произнося эти слова как заклинание. Вдруг лицо этого существа изменилось, оно приобрело какое-то растерянно-беспомощное, доброе выражение. Он стал что-то бормотать успокаивающее, словно сам был расстроен тем, что так сильно напугал меня. Никогда больше я его не дразнил.
Глава 17. Первая оценка
Жаркое лето пролетело незаметно, и мне вскоре пришло время идти в первый класс. Наш новый семейный дом стоял уже под надежной крышей, а хитрый мужичок-печник, живший в самом первом доме нашего поселка, выложил нам большую русскую печь. Взял он за работу немалые деньги, хоть и был соседом, да вдобавок тете Нюте пришлось все эти дни его кормить, ведь печь ложилась далеко не один день. Зато для нее потребовалось огромное количество кирпичей, и она очень долго удерживала и отдавала тепло. А это в нашем положении было самым главным, ведь зимы в Кургане всегда выдавались на редкость холодными, лютыми и снежными.
Двор за лето совершенно преобразился. Тетя Нюта посадила вдоль аккуратных дорожек цветы, а также сделала большую круглую клумбу из обломков кирпичей, которые заботливо побелила известкой. Еще она посадила помидоры, морковь и разную полезную огородную зелень.
Настоящее море цветов теперь окружало наш новый дом. Это были терпко пахнущие бархатцы, яркие васильки, львиный зев, крупные ромашки и нежные анютины глазки. А по вечерам чудесный, густой запах ночных фиалок буквально заливал всё пространство вокруг.
Мне купили настоящую школьную форму: новенький ремень с большой блестящей бляхой и строгую фуражку с кокардой. Купили и первый портфель, внутри которого лежали карандаши, деревянный пенал и чистые тетрадки. Всё это пахло как-то по-особенному, необычно — всё было новенькое, чистенькое, нетронутое.
Первого сентября начались долгожданные занятия. Класс состоял в основном из мальчишек и девчонок, которые жили здесь же, в Вороновке. В первый класс вместе со мной пошли учиться мой друг Витя и заклятый враг Славка. Молоденькая учительница Нина Григорьевна стала для меня первой наставницей. Она терпеливо учила нас писать и читать. Для самой Нины Григорьевны это тоже был самый первый класс в жизни, который она взяла под руководство сразу после окончания педагогического училища.
Стол в доме пока был только один, и стоял он на кухне. На нем постоянно что-нибудь чистилось, резалось или готовилось. Поэтому я, прибежав из школы, сразу же устраивался прямо на полу и там принимался за домашние уроки. Я так сильно, до дрожи в пальцах, давил на карандаш при написании различных кружочков и палочек, что нередко с треском протыкал бумагу тетради, и грифель с размаху проваливался в большие щели между толстыми досками пола.
Отец хоть и успел постелить деревянный пол, но покрыть крышу шифером до начала затяжных осенних дождей не успел. Доски от сырости повело, и в полу образовались огромные щели. Сам пол был шероховатым, неровным, из-за чего все школьные палочки и кружочки выходили у меня корявыми и бугристыми.
К концу первой учебной недели я с гордостью принес домой свою самую первую оценку. Забежав в комнату, я радостно и оглушительно сообщил:
— Ура! У меня сегодня такая же оценка, как пятерка! Только с хвостиком снизу!
Это была самая настоящая двойка. Тетя Нюта всплеснула руками и нешуточно рассердилась:
— Да что же это такое! Ребенок еще цифр толком не знает, а они ему уже оценки вовсю ставят!
— А Вите сегодня четверку поставили, — продолжал я увлеченно изливать свои первые школьные впечатления. — А Славка и вовсе кол получил! Пацаны в классе говорят: если он получит еще несколько таких колов, то его отец сможет из них целый огород городить!
Как именно можно из школьных колов городить настоящий огород, я совершенно не понимал. У меня были на этот счет очень большие сомнения, но долго размышлять об этой загадке я не стал.
Глава 18. Соседка Валя
Через год я столкнулся с совсем другим опытом. Во дворе соседская девчонка каталась на новеньком трехколесном велосипеде — о таком чуде я не смел даже мечтать. Валя была на год младше меня. Забросив школьный портфель в угол комнаты, я наскоро переоделся и так быстро, как только мог, выскочил на улицу.
— Ой, какой у тебя велик хороший! — с ходу завел я дипломатические переговоры. — Дай прокатиться, а?
Валя и ухом не повела. Она крутила педали с самым независимым и гордым видом, будто меня вообще не существовало во вселенной. Впрочем, ехать ей было откровенно трудно: колеса увязали в глубоком песке, натыкались на камни и колкий строительный мусор. Вале то и дело приходилось с усилием отталкиваться ногами от земли, чтобы хоть как-то продвигаться вперед. Наблюдая за ее мучениями, я нашел идеальный аргумент:
— Пошли к нам на веранду! Там доски чистые постелены, по ним знаешь как легко катиться?
На веранде, засыпанной свежими стружками, которые так упоительно, вкусно пахли сосной, игра пошла совсем по-другому. Я бережно толкал Валю в спину, и она, звонко и весело смеясь, выписывала на трицикле замысловатые пируэты по гладкому полу. Наконец и мне привалило немыслимое счастье. Под тяжестью моих ног педали подались, велосипед, едва слышно и сладко поскрипывая, покатился по доскам.
Это был чистый восторг. Захваченный упоительным чувством скорости, я кружился и кружился по веранде, сдавал назад, снова закладывал виражи и напрочь забыл обо всем на свете. Валя уже несколько раз канючила и просила вернуть игрушку, но разве можно было добровольно сойти с этого поскрипывающего трона?
Я ни за что не разомкнул бы пальцев на руле, если бы Валя, лукаво прищурившись, вдруг не выдала шепотом:
— А у меня там волосики есть… Беленькие!
Я мгновенно понял, о каком именно месте идет речь, но поверить в такое с ходу не мог. Прошлой зимой мать брала меня с собой в городскую баню. Там, среди густого пара, я мельком видел у взрослых женщин волосы в тех самых местах, на которые мне почему-то было невыносимо, до красноты стыдно смотреть. Из-за этого жгучего стыда я тогда демонстративно отвернулся к холодной кафельной стене и яростно, до мыльной пены, драил мочалкой собственные колени, живот и руки — лишь бы никто не подумал, что я подглядывает. Но то были взрослые женщины. У маленьких девочек никаких волос быть не могло.
— Не ври! — буркнул я, стараяся казаться знатоком. — У девчонок волос не бывает.
— А у меня есть! — упрямо выставила подбородок Валя.
— Показать можешь?
— Могу.
Озадаченный и притихший, я медленно слез с велосипеда. Мечта о катании растаяла, уступив место новой, куда более сложной и волнующей задаче. Я на секунду задумался. Ну не здесь же, прямо на веранде, устраивать смотрины? Сюда в любую минуту мог зайти кто-то из взрослых, а этого я не хотел больше всего на свете. И вдруг меня осенило.
— Пошли! — заговорщически шепнул я.
Мы осторожно прошмыгнули через кухню, где в облаках пара тетя Нюта вовсю хлопотала над ужином, и пробрались в соседнюю комнату. Там стояла огромная родительская кровать, с которой почти до самого пола свисало тяжелое, плотное покрывало.
Это было идеальное убежище. Мы на четвереньках залезли под койку, и плотная ткань отрезала нас от остального мира.
Под кроватью царил кромешный, густой сумрак. Как я ни напрягал зрение, как ни всматривался в темноту, я решительно ничего не мог разглядеть — ни загадочной Валиной тайны, ни тех самых белых волосиков, о которых она говорила.
Вдруг тяжелый край покрывала резко взлетел вверх. В темноту подземелья ворвался поток света, и сильная, цепкая рука тети Нюты мертвой хваткой схватила меня за лодыжку. Одним уверенным движением она вытащила меня наружу, на ковер.
— Вы что это тут устроили? Ну-ка, марш отсюда! — строго прикрикнула она.
От дикого, парализующего ужаса у меня перехватило дыхание. Мне казалось, что тетя Нюта видит меня насквозь и уже обо всем догадалась. Сердце бешено колотилось в груди, и я не мог выдавить из себя ни единого слова в оправдание.
Притихшая Валя боком-боком выбралась из комнаты и поспешила уйти к себе домой. Я же, разбитый и оглушенный собственной виной, рухнул прямо в одежде на постель. От пережитого страха у меня нестерпимо, тяжело разболелась голова. Я лежал, уставившись в потолок, и внутри у меня всё сжималось от мысли о том, что теперь будет. Мне казалось, что я совершил в глазах взрослых что-то непоправимое, грязное и непостижимо плохое — то, чего порядочные люди никогда и ни при каких обстоятельствах делать не смеют. Это был крах моего маленького, чистого мира.
В комнату заглянула тетя Нюта. Я мгновенно зажмурился и притворился спящим, боясь встретиться с ней взглядом. Она молча, без лишних слов, укрыла меня одеялом и тихонько вернулась на кухню.
Наконец с работы уставшие вернулись отец с матерью. Из кухни донесся негромкий гул голосов — тетя Нюта принялась пересказывать им домашние новости за день. Я затаил дыхание, вслушиваясь в каждое слово и ожидая, что вот-вот грянет гром.
— А Лёня где? — послышался из коридора басовитый голос отца.
— Да спит уже, — отозвалась тетя Нюта.
— Спит? Что-то на него не похоже. Рановато еще, — усомнился отец.
— Так ребенок же измотался весь в этой школе! Да еще и первую оценку сегодня принес из класса. Двойку! — с явным возмущением и сочувствием в голосе заговорила тетя Нюта. — Совсем с ума посходили, с первых дней так оценивать. Они же так у дитя всю охоту к учебе отобьют!
На кухне еще долго что-то негромко обсуждали, спорили, а потом и вовсе начали мягко смеяться, перейдя на свои взрослые темы. Чуть позже отец тихонько зашел в комнату. Он постоял у кровати и, убедившись, что я крепко сплю, не стал будить меня к ужину. Напряжение, державшее меня весь вечер, наконец отпустило, и я провалился в глубокий, спасительный сон.
Глава 19. Наводнение
Первый класс я закончил без троек, и в награду отец купил мне «Школьник». Это был самый первый двухколесный детский велосипед такой марки, изготовленный в СССР (была еще другая марка — «Орленок», но на ней катались ребята постарше). Во всем поселке ни у кого не было такого замечательного велосипеда. Отец пару раз показал, как на нем ездить, а дальше я и сам научился. Трудно было только поначалу: запрыгнуть на сиденье и вовремя остановиться. Сколько же счастья было гонять на этом велике по улицам!
В одно прекрасное майское утро я поехал на нем за Вороновку и в овраге обнаружил поток воды, который уже пересек грейдер и вовсю разливался по лугам Аэропорта. Вода прибывала на глазах. На стене последнего дома была сделана специальная отметка — на уровне примерно восьмидесяти сантиметров. Она показывала высоту, до которой доходила вода во время прошлых сильных наводнений. На краю оврага, прямо у домов, городские службы насыпали защитную дамбу, и люди стояли на этой насыпи, завороженно глядя на набиравшую силу водную стихию.
Из старицы вода лилась и лилась через дорогу. Вскоре там образовался мощный, глубокий поток шириной метров сорок.
Вода стала заливать тропку вдоль забора, по которой можно было пройти на соседнюю улицу. Стоявшие рядом старухи решили идти домой, но сухого места уже не осталось. Тогда одна из них взгромоздилась на другую, надеясь так переправиться вброд, но ее ноша оступилась, и обе женщины с размаху рухнули в воду, которая была уже выше колена.
В это самое время насыпанная дамба вдруг задрожала и вместе со стоящими на ней людьми стала плавно съезжать в сторону крайнего дома. Люди в панике бросились с нее, спасая свои жизни. Вода, окончательно прорвав защитную насыпь, мощным потоком шириной метров десять хлынула прямо на постройки.
Хозяева первого от дамбы дома, старички Андреевы, успели забраться на крышу; их куры сидели там же. Вода с ревом накинулась на постройку и понеслась по двору, увлекая за собой разный мусор, а затем устремилась дальше — через огород в открытое поле. Вдруг три курицы-пеструшки с истошными криками сорвались с крыши прямо в бурлящий поток, который тут же их подхватил. Петух, словно от отчаяния, тоже прыгнул вслед за ними. Бедных птиц мгновенно унесло течением, и дальнейшая судьба их осталась неизвестной.
Я завороженно наблюдал за этим, как вдруг уже совсем другое событие отвлекло и меня, и весь собравшийся народ.
Один местный мужичок, явно уже хорошо принявший на грудь (что делал постоянно), выплыл на маленькой деревянной лодчонке из протоки со стороны Малочаусова. Лодчонка, попав в самую стремнину, что неслась на взлетное поле, мгновенно опрокинулась. Народ ахнул! Что делать? Но мужичок оказался не промах. Он вынырнул и прямо в одежде уверенно поплыл к краю дамбы, подходившей к грейдеру. Ему помогли выбраться на сушу и тут же начали яростно растирать — вода-то в мае была ледяной.
До нашего дома вода добралась уже со стороны поля Аэропорта: она плавно зашла в огород, дошла ровно до середины и, к нашему облегчению, остановилась. С крыльца открывался невероятный вид — сплошное водяное море, затопившее абсолютно всё до самого горизонта.
В последующие дни поднялся сильный ветер, стало довольно холодно. Со стороны поселка Восточный ветром гнало по волнам разные ведра, тазы, канистры и вообще всё, что только могло плавать. В школу мы, конечно, не ходили. Огромные военные амфибии привозили к нам в поселок хлеб и прочее продовольствие. Отец с матерью временно стали жить в другом месте, поближе к городу, чтобы можно было беспрепятственно ходить на работу.
Только через три недели вода наконец стала уходить, и вслед за паводком в Вороновку пришло настоящее жаркое лето.
Глава 20. Опасные шалости
Наступили каникулы, и мы стали бегать по стройкам, которых вокруг было очень много. Там мы раздобывали карбид. Выкопав небольшую ямку, бросали в нее кусочки карбида и заливали водой, а сверху прикрывали консервной банкой с пробитой в донышке дыркой. Стоило поднести зажженную спичку к этому отверстию, как раздавался хлопок, и банка взлетала высоко в небо. Было очень весело, но мне этого показалось мало. Я сбегал домой и приволок огромную жестяную банку из-под повидла — объемом почти с ведро.
Ребята выкопали под нее большую яму, наложили побольше карбида, залили водой и вставили нашу гигантскую снасть. Мы тщательно обсыпали ее землей и хорошенько утрамбовали всё вокруг. Огромная банка торчала из-под земли всего сантиметра на четыре. Всё было готово к запуску, но ни я, ни Витя, ни Васька наотрез отказались поджигать эту самодельную бомбу — уж больно пугающим казался масштаб.
Самым подходящим для этого опасного дела оказался Славка. Огород из единиц, полученных в первом классе, он, конечно, не загородил, как предполагали некоторые пацаны, но за эти «успехи» его оставили на второй год. Естественно, чтобы доказать всем, что он самый смелый и отчаянный, Славка вызвался сам. По-пластунски, прижимаясь к самой земле, он подполз к банке и поднес зажженную спичку к отверстию!
Раздался оглушительный взрыв. Столб пламени, грязи и дыма с ревом взметнулся ввысь. Куда улетела банка, так никто и не заметил. Славка после этого выглядел ужасно: весь в грязи, с обожженными ресницами и волосами, бледный, он едва слышно прошептал:
— Вот это бабахнуло!
Васька рассказывал, что как-то раз Славка с ножом носился вокруг дома за собственной бабушкой — и всё только потому, что она сожгла картошку, пока её жарила. Я панически боялся его. Та наша встреча в глухом переулке у забора, где я получил первые болезненные удары по лицу, глубоко врезалась в мое сознание.
Уже осенью садистская натура Славки проявилась во всей своей ужасающей полноте. Как-то раз пацаны нашли на улице маленького котенка. Никому из нас и в голову не пришло сделать малышу что-то плохое. Но Славка бесцеремонно схватил животное и, сильно раскрутив колесо перевернутой телеги, стал совать котенка прямо между спиц. Движущиеся спицы подхватывали несчастного зверька и с силой выбрасывали наружу, предварительно протиснув сквозь узкий зазор между ободом и рамой, на которой крепилось колесо.
Ужас обуял и меня, и всех остальных мальчишек, но никто из нас не посмел остановить этого малолетнего садиста. Помучив несчастное животное, Славка в конце концов безжалостно убил котенка, который уже едва дышал, просто растоптав ему голову каблуком. На земле остались лишь кровь и мозг.
Насколько же страшной, дикой и необъяснимой была эта жестокость, зревшая в восьмилетнем мальчишке! Несколько дней после этого я буквально не находил себе места от мучений. Увиденное намертво застряло в памяти, омрачая мое детское сознание и лишая меня покоя.
Учился Славка плохо, но вот в хоккей играл здорово, к тому же у него был первый юношеский разряд по гимнастике. Если проследить его дальнейшую жизнь, то и закончил её он скверно. Пил он сильно. Женился рано, в восемнадцать лет, на вороновской красавице, которая родила ему двух девочек.
Как-то раз он бежал мимо моего дома — сильно пьяный, с бешеными глазами, с огромным поленом в руках. Впереди него в одной ночной рубашке неслась его молодая жена, изо всех сил пытавшаяся спастись от этого садиста. После этой страшной истории она нашла в себе силы окончательно уйти от него к парню, который давно её любил и обещал защиту от тирана. Новый избранник относился к ней очень трепетно и нежно, да и она вскоре сильно его полюбила. Часто вечерами они шли вместе под ручку с её работы, поглядывая по сторонам и опасаясь мести Славки.
Славка же рвал и метал, отчаянно желая вернуть беглянку. Он никак не мог смириться с тем, что юная девушка, когда-то по молодости доверившаяся ему, теперь ушла навсегда. Как-то летом Славка зашел в Тобол и исчез в его водах. Тело нашли через день. В легких воды не оказалось: у него просто разорвалось сердце.
Глава 21. Семейная защита
В нашей семье нас с Борисом вообще очень строго оберегали от любых проявлений жестокости. Естественно, когда тетя Нюта собиралась рубить курицу, она никогда этого не показывала и наотрез запрещала нам смотреть. Но один раз я всё-таки случайно подглядел: тетя, взяв топор и курицу, ушла за дом, и вскоре оттуда с истошным хлопаньем крыльев выскочила птица, которая умудрилась пробежать еще несколько метров вообще без головы.
Да и отец, когда колол свинью, нас, пацанов, тоже близко не подпускал. Взрослые делали всё возможное, чтобы не травмировать нашу детскую психику.
Этот замечательный велосипед «Школьник» отец подарил мне за успешное окончание первого класса. В те годы в нашем поселке это был, пожалуй, единственный настоящий двухколесный велосипед, созданный специально для детей
Глава 22. Школа № 14. Курган
Наша четырнадцатая школа была лучшей в городе! Какие сильные, высокообразованные и преданные своему делу учителя нас обучали! Многих из них я до сих пор вспоминаю с огромным уважением. С какой нежной ностальгией я думаю о школьном дворе: он состоял из трех деревянных зданий и красивой, по-моему, тополиной аллеи, которая вела к обелиску в честь ученика нашей школы Дмитрия Крутикова — героя, погибшего в боях во Второй мировой войне.
При школе был прекрасный сад с разными овощами и фруктовыми деревьями. Я хорошо помню, как нам приходилось работать на этих грядках — поливать и пропалывать растения. А какими богатыми и интересными бывали осенью праздники урожая! Столы тогда буквально ломились от огромных тыкв, снопов пшеницы и кукурузы.
Как-то раз после уроков мы с пацанами пробрались в этот сад через пролом в заборе. Я до сих пор помню сладковатый вкус сочного молочного початка кукурузы. Даже яблок и ранеток нам однажды удалось попробовать: на переменке окно, выходившее в сад, открыли настежь, мы ловко туда залезли и нарвали спелых плодов.
Помню, как в актовом зале нам показывали кино. Мы сидели прямо на полу, а картину проецировали на обычные белые простыни. Зал всегда был забит до отказа, и никаких билетов никто не продавал. Фильмы крутили в основном про красноармейцев, которые на тачанках попадали под яростный обстрел беляков. Как же сильно мы переживали за тех, кто погибал на экране!
И еще одно яркое воспоминание — какими же вкусными были булочки со сливочным маслом и горячим чаем, которые нам давали на перемене в начальных классах. За эти обеды платили далеко не все. Мы были детьми послевоенного времени, и дома сытно ели, увы, не все.
Как-то раз с работы пришел отец и сказал маме, что нужно сдать сколько-то денег на матрасы и подушки, а также на пальто и обувь для цыганских детей, которые жили в палатках где-то в Малочаусове. Как же мне было их жаль! Ведь у них не было теплого дома, как у меня. У моих папы с мамой тоже лишних денег не водилось, они получали очень мало, к тому же отец выплачивал ссуду за строительство нашего жилья. Но они всё равно выкроили какую-то сумму из семейного бюджета, чтобы помочь этим обездоленным людям.
Помню, как однажды сгорел портфель у нашего Куколкина. Он был отчаянным двоечником и никогда не носил школьную сумку домой, оставляя ее в классе. Больше всего на свете он радовался тому, что в огне погиб дневник со всеми его «достижениями». Дневник вообще был для многих из нас вещью крайне неприятной. Я сам несколько раз испытал, каково это — нести его на подпись отцу. Хоть папа меня никогда и не бил, но слезы от сильного волнения текли потоком. И после родительских собраний я всегда плакал. Видимо, это происходило оттого, что отец узнавал обо мне с какой-то другой, незнакомой для него школьной стороны.
Еще помню, что за большой печкой в самом конце класса было обустроено место, куда ставили в угол провинившихся учеников. Некоторые отчаянные пацаны были даже рады туда попасть — сидели себе тихонько, надежно укрывшись от глаз строгой учительницы. Мне поначалу тоже очень хотелось оказаться на их месте. И как-то раз я туда действительно угодил за какую-то шалость, но, сколько помню, после этого стоять за печкой мне больше не хотелось.
Часто у нас практиковалось и другое наказание — стоять всем классом возле своих парт. За какую именно провинность нас так наказывали, я уже не помню, но стоять иной раз приходилось очень долго.
А какие снежные и лютые зимы тогда были — сейчас подобное даже представить трудно! Небольшие сараи во дворах заметало под самую крышу. Как-то раз я шел в школу и повстречал девочек — Наташу Кирюхину и Нину Логвинову. Мороз стоял страшный, за сорок градусов, а занятия отменить еще не успели. До чего же смешно было видеть девчонок: они целиком обмотали себя огромными теплыми шалями, оставив лишь крошечные окошечки для глаз!
Бывало и так, что из-за метели или бурана в школе внезапно гас свет. Тогда учителя зажигали старые керосиновые лампы или, к нашей несказанной радости, просто отпускали нас по домам.
Глава 23. Медвежья болезнь!
Мой отец был мастером с золотыми руками. За что бы он ни брался, всё у него выходило отлично, красиво и надежно. Он прекрасно разбирался в технике — как по механической, так и по электрической части. Если нам нужны были деньги на кино, мороженое или карусель, мы с Борисом всегда обращались только к отцу, и он никогда не отказывал. К маме с такими просьбами не ходили: у нее каждая копейка была строго рассчитана на продукты или другие важные нужды нашей большой семьи.
Да что там мы — даже все окрестные пьянчуги шли к отцу, чтобы занять на бутылку. Но тут папа проявлял хитрость: сам денег никогда не давал, а отправлял их со словами: «Идите к Наташе». Наташа — то есть наша мама — деньги в итоге давала. Ну а как не дать, если любимый муж сам послал к ней очередного бедолагу? Однако для страждущих алкоголиков этот визит становился настоящей мукой.
— Сегодня суббота, ну как же не выпить, это же грех! Отдохнуть надо! — оправдывался бедолага.
— А что, без вина нельзя отдыхать? — спрашивала мать.
И вот так, душевно поговорив с человеком, она в конце концов доставала и давала ему заветную трешку или пять рублей. Как правило, ей долг всегда возвращали вовремя. Ну а отца, как с улыбкой говорила мама, можно было «мутулить» с отдачей денег вечно — он про свои долги сразу забывал. На своей работе мама была членом профкома и всегда с гордостью говорила, что она — принципиальный борец против алкоголизма. Все остальные соседи гнали этих выпивох прочь, не желая их видеть, и мама знала, что, кроме нее, этим несчастным людям никто не поможет.
В то памятное утро отец затеял клеить пробитое колесо от моего велосипеда. Он разложил все инструменты строго по порядку: зачистил теркой и шкуркой резиновую камеру, аккуратно намазал ее и заплатку специальным клеем и пошел во двор. Нужно было выждать минут десять-пятнадцать, чтобы клей подсох перед окончательным соединением деталей.
Я всё это время завороженно наблюдал за каждым движением отца. Выходя из комнаты, он строго предупредил меня:
— Ничего не трогай!
Как только за ним закрылась дверь, я подошел поближе и внимательно осмотрел камеру, висевшую на спинке стула. Затем перевел взгляд на резиновую заплатку. Слой свежего клея на ней так заманчиво блестел на солнце! Мне безумно хотелось получше рассмотреть этот липкий слой и понять, что же это за чудо такое, которое способно намертво склеивать резину. Не удержавшись, я аккуратно взял заплатку двумя пальцами и поднес ее к самым глазам.
Вдруг в прихожей послышался резкий шум — это внезапно вернулся отец. Я от неожиданности и от вспыхнувшего страха, вспомнив строгий запрет, испуганно выронил заплатку из рук. Она шмякнулась на пол, и, как на грех, прямо свежим клеем вниз.
Отец всё это видел. Он молча подлетел ко мне, зажал меня ногами, снял тяжелый ремень и стал остервенело бить. От дикого ужаса я кричал на весь дом:
— Папа, папочка, прости! Я больше никогда, никогда не буду брать твои вещи!
В этот самый момент от парализующего страха у меня и случилась та самая «медвежья болезнь» — я обкакался.
С тех пор в мою жизнь вошел сильный, непреодолимый невроз. Куда бы я ни шел пешком или ни ехал на автобусе, я должен был заранее точно знать, где на моем пути находится общественный туалет. В городе я наизусть помнил все эти спасительные места: в городском саду, на вокзале, на рынке и еще пару тайных адресов. И часто бывало так, что совершенно необъяснимо на меня накатывал внезапный, удушающий страх. В эти минуты мне становилось не важно абсолютно всё на свете — я мог опоздать на любую важную встречу, на уроки или автобус. Единственным моим желанием было добежать до туалета. Я мог на ходу выскочить из автобуса или магазина и напрочь забыв обо всем нестись к спасительному месту за километр, два или три — лишь бы только успеть.
Вороновские мальчишки
© Copyright: Леонард Ремпель, 2026
Свидетельство о публикации №226082801699
Свидетельство о публикации №226082801699
Рецензии