И день прошёл и день грядёт. 4-12

12.

  Летело время, летело, как оно летит всегда, меняя века, эпохи, времена года. Бесстрастно творя жизнь и смерть, летело, неся одним любовь, здоровье и долгую жизнь, другим — болезни и невзгоды, приносило мир и войны, крах надеждам и милость падшим. Пришёл и декабрь, как он всегда приходил, медленный и долгий, обычный петербургский декабрь с характером капризной дамочки, с перепадами температур, простудными болячками, ранними сумерками и ленивыми поздними рассветами.


   Для Агнессы этот декабрь тянулся тягуче долго. Она мысленно подгоняла время, а маленькому Игорьку, по всему, становилось тесно, он «пинался», напоминая о своём скором явление в огромный мир людей. «Приданное» Игорьку уже было собрано, Сафрон быстро освоил японский кроссовер Агнессы, до восьмого месяца возил жену на работу и домой. Когда ей стало трудно ходить, она передала управление магазином Тане, нашла ей помощницу.


  Сафрон взял на себя все хозяйственные заботы — готовил, убирал квартиру, ездил за провизией, возил жену в поликлинику. Пока были погожие дни, вечерами они подолгу гуляли. По подсчётам Игорёк должен был родиться в начале января, Сафрон родился 30 декабря, это был знак Стрельца. В своих мечтаниях он нафантазировал, что малыш непременно родится в день его рождения. Смеясь, несколько раз он говорил об этом, мол, прочитал в инете, что Стрельцы смотрят друг на друга, как в зеркало, а пара Стрельцов — это море спонтанности, оптимизма, открытости и любвеобильности. Агнесса хохотала: «Не гони лошадей — всё будет в январе, так что Игорёк будет Козерогом, и даже возможно Стрельцом-Козерогом или Козерогом-Водолеем, в зависимости от даты рождения.

  На Новый год они были приглашены Клавдией Дмитриевной. Узнав о дате дня рождения Сафрона, она слёзно потребовала объединить день рождения и встречу Нового года у них.  Они согласились, решив с друзьями отпраздновать позже.
— — — 
До его дня рождения оставалось две недели. Их не забывали, приходили друзья и знакомые, часто Тамара Мурадовна, с ней Агнесса надолго уединялась для обсуждения женских дел. Многоопытная мать трёх дочерей, смеясь, говорила Сафрону, что проводит с подругой мастер-класс материнства. Приходили Таня, Твердохлебов, Ева, Майя, Саша с Германом и Дашей, но чаще всех Захар с Любой. Гриша с Софией и ребёнком писали, что собирают деньги на поездку в Питер, засыпа;ли почту видео своего малыша.
У Захара с Любой дело шло к свадьбе. Клавдия Дмитриевна с дочерью благословили их, свадьбу планировали сыграть после Рождества. Захар практически стал членом семейства, много времени проводил в доме будущей тёщи, мужские руки семье пригодились. Клавдия Дмитриевна привязалась к нему, беседовала, захотела увидеть его мать и он приехал с ней. Старушки часа три беседовали в комнате Клавдии Дмитриевны, а к обеду вышли подругами.
 

   С сестрой у него неожиданно наладились отношения. Рыдая, она призналась ему, что её «милый друг» давно прокручивает гнилые делишки. Просмотрев его переписки, нашла молодую любовницу, на которую он тратил её деньги, бесцеремонно залезая в семейную кассу и забирая круглые суммы. Был скандал, он оскорблял её, поднял на неё руку. Захар этого спустить не мог, долго с ним не говорил, за шиворот выставил из квартиры, швырнув вслед чемодан.


  У Голубятников наступил долгожданный мир. Матвей устроился работать в банк, очень быстро получил повышение, с Сашей они хозяйничали, ездили подготавливать дачу к зиме, Ольга Николаевна сияла. Сергей Андреевич после больницы чувствовал себя хорошо, со стоянки уволился, вечерами с женой и Карацюпой они прогуливались по Конногвардейскому бульвару, посетили Эрмитаж, позволили себе не дешёвый поход в Мариинку, летом ездили всей семьёй на взморье. Дочь готовилась к родам, почти безвылазно жила у них. Гера с Дашей навещали семейство, став членами семьи. Татьяна болела, месяц пролежала в кардиологии, Ольга Николаевна с мужем проведывали её в больнице. Пока мать была в больнице, Гера столовался у них, он признался Саше, что они с Дашей хотят поженится.
Не у всех, однако, жизнь вступила в светлый просвет. Головчин перенёс тяжёлую полостную операцию, попал в реанимацию. Его вытащили с того света, когда врач показал ему камень из жёлчного пузыря, назвав его «чёрным бриллиантом», Головчин грустно резюмировал: «Время разбрасывать камни и время собирать. Жаль, что нельзя оперативно вырезать душевный камень, который к старости страшней самых крупных «чёрных бриллиантов».
 


    Неожиданной радостью для него стал приход Любаши к нему в больницу. Она звонила ему, чтобы сообщить о будущей свадьбе, а узнав, что он в больнице, помчалась к нему с фруктами, соками. Он долго её не отпускал, расспрашивал обо всех, о женихе особо взыскательно и удивил дочь, сказав, что коротко знаком с Захаром, и не поясняя, продолжил, усмехнувшись: «А, это же друг Сафрона. Чем занимается, не знаю, но в том, что молодой человек может решительно постоять за себя, мне как-то довелось убедиться. Решительность — самая нужная черта характера мужчины в наше дикое время».   
 

  Уходя, она поцеловала отца, Захар же, на её вопрос о знакомстве с её отцом, ответил коротко: «Было дело, не хочу об этом сейчас говорить». Люба не стала его пытать, прекрасно зная, что он непременно сам всё расскажет позже. Рассказала о визите в больницу и матери. Та, побледнев, выслушала и прижала дочь к себе. Тихо проговорив: «Какая же ты у меня, стрекоза, хорошая», и со слезами на глазах быстро скрылась в комнате матери.


  Головчин после больницы вплотную занялся сделкой с Перченко. Он не был бы самим собой, если бы в чём-то ему уступил, а тот, поскрипывая зубами, в итоге согласился со всеми его условиями. По окончания процесса Илоны, Михаил с Перченко юридически закрепили сделку. Илону наказали условным сроком на полтора года. Неделю она провела у своей тётки, а вернувшись к Михаилу, не сказав не слова, занялась генеральной уборкой квартиры, заставила его вызвать грузчиков, которые вывезли весь хлам и мебель. Мастера переоборудовали ванную комнату в душевую кабину, обновили кафель, сделали натяжные потолки, поменяли обои, привели в порядок паркетные полы. На время долгого ремонта Михаил с Илоной съехали в его загородной дом. В октябре Илона сказала ему, что беременна и собирается сделать аборт. Михаил, рыдая, стоял перед ней на коленях, она уступила.
—  — —



  Аркадий остановился. Пришёл в себя, с покаянной головой вернулся в институт и его взяли на кафедру. Прошло всё очень болезненно, выходил он из большого запоя тяжело, был на грани срыва. Неожиданная помощь пришла оттуда, откуда он совсем не ожидал. К нему пришли дочь с мужем его бывшей жены Вадимом Георгиевичем. Слёзы ли дочери, её ли объятья, поцелуи, настойчивые и убедительные ли просьбы Вадима Георгиевича с его горячим желанием помочь, совесть ли проснулась, но Аркадий остановился. Его «промыли», «почистили». Вадим Георгиевич принял горячее участие в этом, привёл его к своему родственнику, известному психотерапевту, тот взялся вести Аркадия.
 

  Через какое-то время, в приватной беседе с Вадимом Георгиевичем, на его вопрос, стоит ли ждать срыва, врач ответил, пожав плечами: «Условно говоря, физически он здоров, в смысле здоровья жизненных органов, печень не моя специальность, но дело плохо: он, по всему, не хочет жить. Глаза пусты, безучастны, мертвы, сидит в позе безвольного, безмерно уставшего человека, говорит тускло, отвечает, как робот. Возможно, ему помогла бы полная смена обстановки, окружения, а ещё лучше любовь женщины, но кажется, он ничего не хочет. М-да, а время…время, увы, не всегда лечит. Боюсь, что и стационарное лечение не поможет, поскольку он не алкоголик в обычном понимании этого слова. Он потерял связь с действительностью, в определённом смысле это некий вид шизофрении, с раздвоением личности, а добиться от него откровенности я не могу. Её он запер на ключ, а ключ выбросил». Вадим Георгиевич огорчённо качал головой.


  Аркадий втягивался в работу, общение со студентами и коллегами действовало благотворно, но рабочий день заканчивался, и нужно было возвращаться в квартиру, в которой был проклятый диван. Ложится на него он боялся. Спал, если это можно было назвать сном, в своей спаленке.  Сны приходили страшные, живые, он вскакивал, забыв, что в завязке, бежал к пустому холодильнику, но останавливался у него, приходя в себя.
 

  Сидя в кресле, бездумно смотрел телевизор, выходил на балкон смотреть на Фонтанку, набережную, обходя диван стороной, стараясь на него не смотреть, забываясь на час-другой до сборов на работу в кровати. Вид у него был измотанный, институтские коллеги общались с ним, но он остро чувствовал к себе их жалость и настороженность, впадая в тоску и раздражаясь. На вечеринку коллеги, получившего кандидатскую степень, он не пошёл, из-за страха срыва.
Периодически его охватывало жгучее желание увидеть Агнессу, но его останавливал спесивый голос обиженного внутреннего Аркадия: «Что ты ей скажешь? Как кот Леопольд: давайте жить мирно? А нужен ли им мир, особенно Сафрону победителю, нужен ли тебе такой мир? Видеть их и улыбаться? Ты проиграл, ешь сухарь, но марку держи. Вычеркни их, ведь твоим кредо всегда было точно так поступать с людьми, которых ты не хочешь видеть».

   Бывают у отчаявшихся, но сильных людей, случаются моменты в жизни, когда они могут себе сказать: «Забудь! Жизнь продолжается», и, прогнув себя сегодняшнего, возвращаются в жизнь. Пустые люди не переламывают себя, не пытаются измениться, спокойно продолжают плыть, как прежде по течению, проглатывая свою и чужие жизни, как бездумная щука рыбёшек. Болезненно рефлексирующий Аркадий ничего не мог забыть, не мог сказать себе — это жизнь, каких только в ней не бывает осечек. Прицел у него сбился! Руки дрожали: цель в окуляре подрагивала между здравым смыслом и восприятием, а выстрел мог стать страшной отдачей стрелку и людям, попавшим в такой прицел. Всё шло к этому.
 
    За четыре дня до Нового года, — это был его последний рабочий день в этом году, — после заседания педагогического коллектива, декан факультета предложил подвезти его домой. С Игорем Аркадий был знаком и дружен со студенческой скамьи, не одну студенческую пирушку отгуляли они вместе.
 
  В предложении Игоря был умысел: он хотел дружески поговорить с другом и коллегой, которого ценил. Он видел его состояние, переживал, не хотел его терять. Ему доносили, что Аркадий проводит занятия тускло, с видом человека, который отбывает наказание, приходит на занятия в неопрятном виде, в жёванном костюме и нечищеной обуви, что об этом уже судачат даже студенты.
 

 Но разговора не получилось, через пару минут езды Аркадий устало сказал: «Дружище, пожалуйста, не нужно ничего говорить, я знаю, что я не в форме, что это все видят, что ты от сердца хочешь мне помочь, но собрать себя пока не могу. Хочу и надеюсь собрать себя в новом году, а коли не выйдет…быть тому. Останови, пожалуйста, Игорёха.  Я пройтись хочу по морозцу и спасибо, зачёт тебе, дружище, за дружбу и поцелуй свою красавицу Алису с приветом от меня. Невероятное чутьё у женщин на своего мужчину! Правильно разобралась, выбрав не меня, а тебя».
 
  У алкогольного супермаркета он на миг остановился, разглядывая витрину, а ноги сами повлекли его в магазин. С видом весёлого бесшабашного покупателя, он подмигнул молоденькой продавщице, со стыдом осознавая, что ведёт себя, как орангутанг, заигрывающей с самочкой, и попросил две бутылки и пакет. Бросив девушке: «Чао», сразу за дверью сделал внушительный глоток и остановил такси. Допив бутылку во дворе своего дома, колотясь о лестничные перила, дошёл до квартиры. На диван вскарабкался пьяным, совершенно обессиленным, и сразу же встретился с отцом на знакомой развилке дорог.


  Опёршись на клюку, горестно глядя на сына, отец просил его: «Соберись, сынок, ты же можешь это сделать, я это знаю. Я был тебе плохим отцом, но любил тебя, радовался твоей крепости и стойкости в любых жизненных обстоятельствах. Это у тебя от моего отца, его гены, которые разбавились во мне ветреностью его жены, моей матери. На тебе замыкается наш род, сынок, у тебя нет сына, но есть дочь, будут внуки с нашей кровью, у них будет дед, ты и сам ещё можешь жениться и продолжить наш род. Смирись и соберись, река жизни омоет и вылечит твои раны, помнишь, я напоминал тебе, формулу старца Зосимы о любви смиренной? Прими её — это лучший выход для всех. А она … она …  женщина. Кто поймёт движения их сердец? Где та общая формула с математическим выводом их поступков? Единственный и непреложный вывод физиологический — инстинкт материнства. Но начинается-то всё совсем с другого — с невидимого токообмена между мужчиной и женщиной, впрочем, и в этом случае не без физиологии и химии. Арканя, ревность, она же обида — страшное существительное, потому что мужчина в поисках ответа всегда ищет его не в себе, не в анализе своих поступков, не в обстоятельствах, а в сопернике или в соперниках, всегда ставя себя выше них, выпячивая свои достоинства. Но когда он анализирует качества соперников, то волей, неволей обращает внимание и на их достоинства, а тут жди беды — совсем близки ненависть и преступление. Любовь и ревность, как свет и тень. Ревность — тень! Тень желает быть собственницей любви, её сестра — злоба, а злоба может захотеть наказания, возмездия.   Я о себе, бродяге, скажу. Менял женщин, как перчатки, твёрдо зная, что жена не изменяет, а гипотетических любовников ненавидел, а если бы такие случились в натуре, мог натворить бед. Я не хочу увидится с тобой здесь сейчас, не дай Бог, не дай Бог! Собери волю в кулак, ты можешь, я знаю это. Сынок, сынок, неужели тебе не хочется познать радость прощения?! Что может быть целебнее и прекраснее этого? Подумай…победишь зло в себе — победишь частицу общечеловеческого зла. И ещё… отринь, отринь злобу, она может довести до крови, а после крови, Господи, Господи, сынок, после крови уже ничего не будет важно. Ничего! Ты стоишь на последней черте и должен принять единственно правильное решение, — какое, ты прекрасно знаешь».
 

   Отец исчезал, растворялся в воздухе, а за своей спиной он услышал ненавистный голос: «Хорош папашка, плохого сыну не пожелает, моралист с букетиком грехов …». Не дослушав его, Аркадий обернулся и яростно выкрикнул: «Убирайся, сгинь, дрянь подземная! Отец прав, нужно жить!» Закричал он это уже наяву, очнувшись. Трясясь, сел на кровати, обхватив голову и шепча: «Я пойду к ним, обниму Сафрона, поцелую ей руку, поздравлю с наступающим Новым годом, с новой жизнью. Завтра же! И всё будет хорошо, всё будет замечательно!»

— — —
За три дня до Нового года вечером Агнессе позвонила Таня и расстроено рассказала, что нагрянула внезапная проверка. Явились строгие люди, долго копались в документах, пришлось на время закрыть салон. Обнаружили какие-то заморочки в документах в части оплаты налогов, завтра продолжат проверку. Агнесса встревожилась, решила ехать и разобраться в ситуации на месте. На уговоры Сафрона повременить, поскольку завтра 30 декабря, после будут две недели новогодних сатурналий, разобраться можно будет и позже, Агнесса заявила: «Это моё детище и наша кормилица. Нужно сыграть на опережение, разобраться в сути претензий, быть готовой к разбору полётов, обзвонить нужных людей. Я вызываю такси». — «Какое такси! — вскричал он, — я отвезу тебя и заберу».
 


   День был сухой, снег с главных дорог убрали. Сафрон повёз её, помог выйти из машины, к салону вёл бережно поддерживая. Уже у двери салона, вздрогнув, Агнесса остановилась и резко обернулась, вглядываясь в другую сторону улицы, словно кто-то её окликнул. «Что с тобой, что, родная? — испугано обнял её Сафрон, — тебе плохо?» — «Нет, нет, всё хорошо», — заторможенно повернулась она к нему, отрешённо качнув головой, но, уже входя в салон, ещё раз быстро обернулась. Поговорив с Таней, она сказала Сафрону, что предстоит долгое разбирательство, нужно сделать множество звонков, чтобы он оставался на связи, не волновался, ехал домой и ждал её звонка.
 
   В дороге ему позвонил Захар, сообщил, что собирается заехать к нему с Любой. Тамара Мурадовна напекла пахлавы и всяких вкусностей и попросила отвезти ему с Агнессой.  Сафрон попросил его позванивать, дабы они не разминулись, поскольку он будет ждать звонка Агнессы, ему придётся отъезжать за ней, а точное время пока ему не известно.
 
   Но оклик Аркадия, стоящего на другой стороне улицы у входа в тёмную арку дома, его беззвучное, одеревеневшими губами: «Агнесса», был. Это он заставил её обернуться. Когда она исчезла за дверью салона, он ошеломлённо замер, не в силах переварить увиденное. Это была не его Агнесса — другая женщина, с выпирающим из пальто животом, осторожно перебирающая ногами, поддерживаемая Сафроном, который рядом с ней казался подростком.
 
   

   Вывел его из транса дворник, вывозивший мусорный бак, грубо бросивший: «Чё-то рановато ты начал, мослами шевели, приятель, выход загородил». Аркадий сдвинулся, но не ушёл. Дождался, когда выйдет Сафрон, заспешивший к машине, оставленной недалеко от салона.  Он провожал взглядом автомобиль с ним, пока тот не исчез за поворотом. Машинально глянул на часы — начало одиннадцатого.
 

   Водоворот мыслей бурлил в голове. Всё, что он предполагал сделать этим утром, стоя на балконе после тяжёлой ночи на диване, виделось ему сейчас бессмысленным, его так душила злоба, что стало трудно дышать. «Как там Остап Бендер говорил «Увели кобылу, прямо из стойла увели? И кто увёл! Паршивый худосочный ботаник из шашлычного душного Востока, пропахшего луком и бараниной, не видевший Мира, скромненький переросток с невинными глазками и она?! Она — та, с которой я мог говорить на любые темы, — художница, поездившая по странам, всеми обожаемая, променяла меня ничтожного на это чудо с именем кучера из старого Петербурга! — ворочались в его горячечной голове жернова, перемалывающие зерно разумности в муку; злобы. «Мне нужно выпить», — заскрежетали и остановились жернова, он заглянул в бумажник. В нём сиротливо приютилась с десяток мятых купюр.
Магазин был двух шагах от него. Всунув чекушку коньяка в карман, он вернулся на прежнее место, отсюда хорошо были видны освещённые окна салона.
   
 иЖелание увидеть Агнессу стало нестерпимым, и он уже сделал шаг, но в салон вошли какие-то люди с портфелями, а Таня повесила на входной двери табличку: «Закрыто».
Прошептав: «Не судьба», за один присест заглотив чекушку коньяка, он достал из кармана телефон. Ничего от себя живого первого в нём не осталось, им овладел Аркадий второй. Это был момент его вторжения в его сердце, ставшее сейчас куском пластилина в руках второго. Задумчиво повертев телефон в руке, он открыл пёстрый ряд контактов, начинавшийся с имени Агнесса. Мотнув раздражённо головой, он продолжил просмотр, остановившись на телефоне Сафрона. Неожиданно совершенно успокоившись, он остановил такси, бросив коротко: «На Ваську».
— — —


   Сафрон мыл посуду. Глянув на подрагивающий на столе телефон, вытер руки и принял вызов. «Привет, Сафрон здравомыслящий, — хрипло произнёс Аркадий. Напрягшись, Сафрон быстро ответил: «Аркадий?! Здравствуйте». — «Что ж так официально-то, мы вроде давно, хе-хе, давно сблизились. Как жизнь, молодая?» — не смог не добавить яда Аркадий. Вопрос был жестокий, тон недобрый. Сафрон замешкался, не найдя слов для ответа, а Аркадий коротко рассмеялся: «Счастливые часов не наблюдают, понимаю, понимаю. Как Агнесса?» Сафрон совсем растерялся, тихо произнеся: «Всё хорошо…».  Аркадий не дал ему окончить: «Ну, и замечательно, ещё бы. Собственно… я по делу, мелкому и ничтожному тревожу тебя. Я тут недалеко от тебя, на Ваське, зашёл в магаз кое-что собираясь прикупить, а карточку дома забыл. Не мог бы ты немного занять мне налом… я сразу перешлю тебе на карту, вернувшись домой» — «Конечно, конечно» — «Ес, я скоро к тебе подойду», — Аркадий отключился.
Сафрон остолбенело замер в центре кухни. Даже из этого короткого разговора ему было понятно, не деньги нужны гордому Аркадию, язвительный тон его речи ясно говорил, что он раздражён, язвителен. Он присел к столу, всё ещё держа телефон в руке. В голове жил стойкий образ другого Аркадия: уравновешенного, тактичного, рассудительного, но бочком мелькнуло: я скоро к тебе подойду. «К тебе … не к вам…он знает, что ты один дома?» — перевела проснувшаяся госпожа интуиция.
Звонок телефона прервал его размышления. Звонил Захар, сообщил, что они с Любой уже недалеко от него и в это же время заверещал дверной звонок, Сафрон бросился к двери, быстро бросив Захару: «Ок, брат, я дома, жду, извини, мне в дверь звонят»
 
  Вид Аркадия его поразил. Куда девалась его стать и гордая посадка головы! Перед ним стоял небритый, похудевший и осунувшийся человек с ввалившимися мёртвыми глазами, слегка горбившийся, с безвольно опущенными плечами. Выдавив из себя растерянную улыбку, Сафрон протянул руку. Аркадий, руки не подал, резанув Сафрона мёртвым взглядом: «Извини, времени в обрез». — «Да, да, пройдём в кухню, раздевайся». — «В закрома, так сказать», — ухмыльнулся Аркадий и вошёл в кухню, не снимая куртки. Озираясь, постоял, сел за стол, закурил, бросив ухмыльнувшись: «Аккуратистка».


   В кухню вбежала Веста, остановившись, присела, глядя на гостя. «Весточка, красатуля, иди-ка ко мне, умничка моя», — протянул к ней руку Аркадий. Кошка не сдвинулась с места, посидела, повиливая нервно хвостом, встала и убежала. «И ты, Брут», — усмехнулся Аркадий и посмотрел на Сафрона.
На лбу Сафрона выступила россыпь холодного пота, он машинально нервно провёл по лбу. Аркадий не сводил с него изучающего взгляда, поигрывая желваками. «Да, деньги, сколько? — суетливо спросил Сафрон. «Десяточка, найдётся?», — Аркадий смотрел на него пристально.
 
  На бледном лице Сафрона металась му;ка, руки дрожали, он суетливо достал с полки деньги, положил две пятитысячные купюры на стол перед Аркадием. Не сводя с него взгляда, Аркадий скосил глаза на деньги, но не взял их, сказав: «Отлично. Слушай, Сафрон милосердный, у тебя что-нибудь выпить найдётся?
И Сафрон неожиданно успокоился, ясно осознавая, что это увертюра и тяжёлого разговора не избежать. Молча он поставил на стол графин водки, блюдце с маслинами, стакан, сел напротив Аркадия, сложил руки на столе, накрыв подрагивающую ладонь другой. Аркадий наполнил стакан доверху, глянул на Сафрона: «А ты? Ты же говорун, когда выпьешь. Выпей, поговорим, выпившим ты мне нравился». Отмечая это «нравился», Сафрон посмотрел ему в глаза: «Мне ещё автомобиль придётся вести». — «О как! Ты теперь ещё и персональный водитель», — кривясь, Аркадий выпил, глянул на блюдце с маслинами, отодвинул его, посмотрел на Сафрона, он глаз не отвёл, руки так и лежали сложенными друг друга.
 

  Аркадий долго глядел на него набрякшими глазами, но не выдержал взгляда Сафрона полного страдания и тревоги, отвёл глаза в сторону и налил ещё водки.
— Ты пришёл с войной, — Сафрон смотрел, как Аркадий давится водкой, как прыгает его кадык. — Давай встретимся где-нибудь в нейтральном месте, поговорим по-человечески. Не нужно устраивать разборки здесь и в таком виде, ты же любил этот дом, дом Агнессы. Всё, что произошло, происходит со всеми людьми — это жизнь.
— Ха-ха, ты стрелку мне забиваешь? — грохнул по столу кулаком Аркадий, приподнимаясь. — Ты, хиляк? Меня за дурочка альтруиста держишь? Отнял у меня её, обрюхатил, крысой пролез в чужое счастье, сломал мне жизнь…ты… ты… ты ботаник, тля, сорняк, — зашёлся в хохоте, — я видел вас сегодня, ты, оказывается, можешь размножаться… 


   Лицо Сафрона пошло красными пятнами, он порывисто встал.
— Уходи, уходи сейчас же, это для всех будет хорошо, особенно для неё, пожалуйста, уходи…
Аркадий не дал ему договорить. Злой, голодной птицей бросился на Сафрона, инстинктивно выставившего руки перед собой, но стремительный бешеный наскок не оставлял ему шансов. Аркадий с хода разбил слабое препятствие из его рук, схватив за лацканы пиджака, потянул на себя, протащил до двери и с силой отшвырнул от себя. Сафрон отлетел к дверному косяку, ударившись об него затылком.
  Потрясываясь, как от озноба, Аркадий занёс ногу для удара, но приостановился: по дверному косяку, за сползающим по нему Сафроном, тянулся след крови.
Сафрон медленно заваливался на правый бок, но сила инерции потянула безвольное тело Сафрона, ускорила падение. С глухим стуком его голова встретилась с кафельным полом прихожей, окрасив его кровью.


  Сафрон смотрел на Аркадия, губы приоткрылись, словно он что-то хочет сказать, но ничего не сказав, он затих. Аркадий заторможенно и долго смотрел на него потрясываясь, и придушенно вскричав: «Господи!», схватившись за голову, бросился к двери, бессвязно бормоча: «Кровь! Когда кровь, уже ничего не важно, ты прав, отец». Оставив дверь открытой, бегом сбежав по лестнице, под визг тормозящих машин и их тревожные сигналы, он бежал на другую сторону проспекта к подкатывающему трамваю.
— — —
Он выбегал из парадной, когда Захар остановился на красный свет светофора рядом с домом Агнессы. Он с любопытством смотрел в окно на выбежавшего из парадной этого дома. Под отчаянные сигналы тормозящих автомобилей, тот перебежал проспект. Перебежав, на миг остановился, будто решил передохнуть, но через мгновенье бросился под предупреждающе звякающий, подходящий к остановке трамвай. Вскрикнув: «Блин!», Захар повернулся к Любе: «Ты видела? Какой-то дурик под трамвай бросился!» Трамвай со скрежетом протащил мужчину до остановки, из него стали выходить люди. Задние машины засигналили Захару и он тронулся.
 
   Припарковавшись у парадной, наблюдая за толпой на трамвайной остановке, Захар набрал Сафрона, чтобы сообщить, что он подъехал. Сафрон не отвечал, не ответил он и на второй звонок. «Пошли, Люба, умник как всегда телефон бросил, где попало, — чертыхнулся Захар. Не ответил Сафрон и на звонок домофона. Захар с перерывами звонил три раза, Сафрон не откликался.
 Захар набрал на домофоне номер соседней квартиры, попросил открыть дверь, мол, доставка еды. Бдительная женщина попросила назвать номер квартиры, он назвал, ему открыли. Они с Любой быстро шли наверх, но на втором пролёте, Захар вдруг побежал, Люба еле успевала за ним.
   У приоткрытой двери он на миг остолбенело остановился. тихо потянул дверь на себя, и с колотящимся сердцем, ступил в прихожую. Люба вошла следом, но он придержал её рукой, увидев голову Сафрона на полу, выдохнув: «Брат…». Но и она увидела и быстро закрыла рот рукой, замерев с широко раскрытыми глазами, наполненными слезами. «Ничего не трогай», — сдерживая рвущееся слёзы, Захар стал на колено перед Сафроном и приложил руку к его шее. С засиявшими глазами, срывающимся голосом, он бросил Любе: «Жив! Скорую! По экстренному номеру, требуй, кричи!» и вошёл в кухню. В кухне у порога сидела, словно окоченевшая Веста, он погладил её.
 
  Телефон Сафрона на столе звонил потрясываясь. Ещё не взяв его в руки, Захар с ужасом представил, что это может быть Агнесса.  Телефон звонил, Захар стоял окаменело, не решаясь его взять. Звонок оборвался, но через мгновенье  вновь затрясся на столе и он нажал на приём: «Родной, привет, всё хорошо, дома расскажу, приезжай, я дико кушать хочу», — быстро и весело проговорила Агнесса. Захар сглотнул комок в горле. «Сафрон, что ты молчишь? Сафрон, что-то случилось?» Захар сопел и молчал слишком долго, глядя на лежащего друга. «Что? Что с ним? — придушенно выдохнула она и связь оборвалась.


  — — —
Накинув шубку, забыв шапку, под недоумённый возглас Тани: «Что случилось, Агнесса Станиславовна?» она выбежала на проезжую часть проспекта, пытаясь остановить машину. Ей нервно сигналили, водители крутили пальцами у виска, объезжая её. Остановилась старая «Волга». Не спрашивая водителя, она села на переднее сиденье, выдохнув: «На Ваську, миленький, скорее, скорее, беда, миленький, беда».
 
   Дорога была загружена, ломая пальцы, Агнесса беспрестанно шептала: «Святая Агнесса, Николай Угодник, отведите беду от Сафрона, сжальтесь надо мной и Игорьком». Пожилой водитель, искоса поглядывая на неё, нарушал правила, но вёл машину уверенно. Когда переехали Благовещенский мост, она разрыдалась. У дома, погладив водителя по плечу, быстро проговорив: «Господь возблагодарит вас», вышла не заплатив, в расстёгнутой шубке. Наблюдая, как она, поддерживая живот, спешит к двери, водитель перекрестился.
 

  На площадке второго этажа ноги ослабели, и она остановилась перевести дыхание. Шепча: «Святая Агнесса, убереги моего ребёнка и его отца», уже не так быстро, она дошла до приоткрытой двери. Из квартиры были слышны голоса людей. Сердце куда-то укатилось, спазм перехватил горло, она хотела закричать, но издав лишь протяжный

 К ней бежал Захар, поддержал, шепча: «Он жив, жив, Агнессочка, пожалуйста, успокойся». Картинка с носилками, на которых лежал её Сафрон с закрытыми глазами, людьми в белых халатах и плачущей Любой, бешено завертелась, Агнесса стала оседать. Захар не дал ей упасть, придержав обмякшее тело. Она уже не видела и не слышала, как Захар кричит врачу, как женщина врач говорит: «Боже мой, да у неё, кажется, воды отходят!» как она вызывает ещё одну бригаду врачей, как ей делают укол, укладывают на носилки. Когда её выносили, она очнулась, попыталась приподняться, но не смогла.



   Захар метался по кухне, раскалываясь на две половины, не зная, что делать. Любаша, рыдая, обняла его: «Я звоню маме, они с бабушкой что-то предпримут и милицию, наверное, нужно вызвать». Она не успела позвонить — в квартиру вошли двое полицейских, а минут через десять и люди в штатском. После выяснилось, что милицию вызвала соседка. После звонка «доставщика», бывшая лейтенант Ленинградской милиции, припав к дверному глазку, увидела не прикрытую дверь соседей и входящих в неё Захара и Любу и сразу же позвонила в милицию.
 
  Следователи занялись делом, фотографировали, забрали графин и стакан, из которого пил Аркадий, его окурок из пепельницы, телефон Сафрона, коротко опросили Любу и Захара. Он им рассказал, что перед тем, как они с Любой входили в парадную, что видел, как из неё выбежал странный человек и то ли случайно, то ли намеренно бросился под трамвай. Приехала Тамара Мурадовна, забрала потеряно бродящую по квартире Весту, нашлись ключи от квартиры, дверь полиция опечатала.