И день прошёл, и день грядёт. 4-15

15.
                ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНАЯ ГЛАВА РОМАНА


   Начало первой декады февраля началось с крепких морозов, доходивших ночью до минус 20, Нева была скована льдом, лютовал норд ост. Но уже вскоре началось потепление, грязный снег раскисал, часто накрапывал дождь. Солнце пряталось в сером небе за набрякшими от влаги облаками, томясь в ожидании своей коронации; промозглые сырые вечера накрывали город на воде рано, сонные ночи не торопились уступать место рассветам, но пока ещё покорно уступали владения скорым морозным вечерам. Но дыхание весны уже ощущалось. Ближе к двадцатым числам февраля, солнце всё чаще одолевало недовольную небесную хмарь, а люди, расправив плечи, поднимали головы к небу, приветствуя светило, обещавшее пробуждение природы от спячки и летнюю негу.
 

  В такой период зимы природа иногда устраивает невероятно феерические прощальные представления. С ясного неба неожиданно может грянуть войско пушистых планирующих снежинок, ненадолго десант из мириад снежинок захватит город в плен, выбелит дома, дворы, дороги, проспекты, мосты и набережные и город побеждённо замрёт в восхищении. Но город просыпается: очнутся тысячи машин и раздавят павших небесных солдат, превратят их в грязь, и тогда остро видится, как этот город стар.
 

  Город болел. Больницы были переполнены, ещё случались случаи атак проклятой невидимой и коварной ведьмы Ковидлы, неожиданно настигшей и без того раздрайный, больной мир людей. Болели «модной болезнью» и наши бывшие соседи, но со страшной побочкой, которую в своё время здраво и честно назвали «Чумой 20-го века». «Побочка» регрессировала там с удвоенной силой.
 
 
   С бывшей западной окраины России поступали тревожные сигналы: обстрелы Народных республик на Востоке становились интенсивней, возрастало число беженцев, Запад увеличивал поставки хунте, двигал ползунок реостата войны, увеличивая напряжение, Президент незалежной из комика превратился в потрёпанного ястребёнка, подобострастно клюющего кровавую наживку из рук главного заокеанского хищного белоголового орлана со стрелами и оливковой ветвью в когтях.


  А город жил своей обычной жизнью, работал, отдыхал, ходил в магазины, кинотеатры, кафе, люди учились, женились, рожали, умирали, в большинстве своём занятые своими повседневными заботами. Большинство не зацикливалось на анализе опасных перемен происходящих в Мире, но дух войны незримо витал в воздухе и это хорошо понимали многие.


  В середине февраля случился гостевой заезд визитёров, жаждущих увидеть маленького Игорька. Первыми пришла троица однополчан с подарками. Игорёк очаровал их, долго спорили на кого ребёнок похож, Агнесса остановила их спор, постановив, что это вылитый Сафрон, такой же спокойный и тихий, добавив, смеясь, что она родит девочку и она будет похожа на неё. Сашка пришёл с Германом и Дашенькой,

  Герман млел у коляски с ребёнком с глазами полными слёз. Сафрон с Агнессой переглянулись, подумав об одном и том же: вспомнил братика.
Заставляя Германа и Дашу краснеть, называя их женихом и невестой, Саша весело рассказывал, что они обручились, а он будет дружком Германа на свадьбе, а после, уже за чаем с тортом, рассказывал о недавней комичной семейной сцене, уже неделю заставляющую их семью смеяться. Останавливаясь, хватаясь за живот от смеха, заставив до слёз хохотать и Агнессу с Сафроном, в красочных подробностях он расписал эту забавную историю,


  История случилась, когда они с Матвеем смотрели сериал. Неожиданно из спальни выскочил смеющийся дед, а за ним бабушка, лупившая его по спине сумочкой, повторяя: «Горбушка?! Вот тебе горбушка, вот тебе горбушка!», а после оба остановились, и стали хохотать, обниматься, целоваться, и снова хохотать. Два дня, ни с того ни с сего, они переглядывались и хохотали, ничего не объясняя.

  Сергей Андреевич, конечно же, не выдержал и рассказал Саше о сути случившегося.
 В тот вечер они собирались в театр. Светлана Николаевна сходила в салон, сделала маникюр, подкрасилась, нарядилась в новое платье и кокетливо спросила деда, мол, нравиться ли ещё она ему? На что дед, поцеловав её, ответил: «Зачем мне чужой тортик, дорогая, когда у меня есть своя горбушка». Хохоча, вместе со всеми, Саша пояснил, что когда он был маленький, они с дедушкой, вместе смотрели американский мультяшный сериал «Симпсоны». Сериал дедушке нравился, он твердил, что это самый правдивый фильм о жизни в Америке и к месту и не к месту сыпал цитатами от мистера Симпсона.
 

  Провожая ребят, Сафрон обнял Сашу: «Саша, у тебя прекрасная лексика и такие красочные образы, почему бы тебе не попробовать писать? Дарю тебе название твоей первой книги — «Перлы моего деда, бывалого пограничника», с пояснением — «Рассказанные его овчаркой Карацюпой», мог бы выйти оригинальный шедевр. Саша покраснел: «А я давно уже пишу, но об этом только Герка знает и Даша». Сафрон рассмеялся: «Ну, ну, ври, ври, не поверю, что ты всевидящей бабушке не показывал свои опусы, уверен она знает, одобряет и рецензирует».


  Когда ребята ушли Агнесса, лукаво улыбаясь, обняла Сафрона: «Когда я стану «горбушкой», буду тебе ещё нравиться?» — «Ты всегда будешь для меня тортиком» — рассмеялся он, крепко обнимая и целуя. Чаще всех приезжала Тамара Мурадовна непременно с сумкой подарков, они с Агнессой закрывались в спальне с ребёнком и подолгу беседовали. После Агнесса рассказывала Сафрону, о том, что происходит в их семье.
 

  Надежда пришла в себя и ожила. Основательно подготовилась и сдала зимнюю сессию, Любаша передала матери о новой её влюблённости в молодого офицера из Следственного комитета, который на первом же свидании предложил ей руку и сердце. На второе свидание она взяла с собой Любашу, чтобы узнать мнение сестры о нём. Любе молодой человек понравился, но она заявила Наде, что она обязана пригласить его к ним в дом под бабушкин лазер, прежде, чем она придёт к согласию. Надя вначале возмущённо размахалась руками, мол, бабушка смутит его допросами и может всё испортить, но Люба жёстко осадила сестру, веско обрубив её, мол, её самостоятельность уже не раз заканчивалась крахом и болью для неё и всей семьи, добавив: «Пользуйся бесплатной мудростью бабули, пока она жива, внучке плохого не пожелает». Надя покуражилась, посредничала, позлилась, но обняла сестру и согласилась. 


  Естественно Люба всё доложила бабушке и матери, которые, конечно, расстроились и долго обсуждали ситуацию при Любаше, а Клавдия Дмитриевна заключила: «Чему быть, того не миновать. И хорошо, что это офицер, а не актёришка Малых драматических или современный прощелыга, расписанный от пяток до затылка наколками. Офицеру знакомо, что такое дисциплина, хлебнул, думаю, муштры и армейского порядка. Глядишь, и Надежку дисциплинирует. Пусть приводит. Разберёмся, кто есть ху. А Надежка, дома сидючи-то, ещё и растомится, тоже ничего хорошего в девичьих мечтаниях».
 

  Рассказала Тамара Агнессе и о том, что Любаша общается с отцом, никто не препятствует этому, а мать, узнав об этом, заявила, что Любаша самая жалостливая из внучек, ещё в малом детстве она жалела всякую животинушку бездомную и горько плакала, когда, кто-то в семье болел.


  Приезжал Сергей Андреевич с женой. Он долго стоял у коляски со спящим ребёнком с умилённым видом и повлажневшими глазами, но кадык у него дёрнулся. Хлюпнув носом, он схватил Сафрона за локоть: «Где у вас покурить можно?». Сафрон отвёл его на балкон и тихо вышел, оставив его одного.
Приезжали все, всем хотелось поздравить и поглядеть на малыша. У Евы уже обозначился живот. Майя поздравляла по телефону, она отходила после сильной простуды с осложнениями. Неожиданно из Канады прислал голосовое сообщение Сафрону Борис. Он говорил, что всё знает, что Данилыч берёг его самочувствие и лишь вчера рассказал о случившемся. Он до сих пор не может прийти в себя и бесконечно рад, что всё хорошо закончилось, подробно о себе расскажет, когда вернётся в Россию, а это произойдёт скоро.


  Любаша с Захаром приезжали часто. Агнесса проводила с Любашей практикум будущей мамы. Доверяла брать ребёнка на руки, они вместе его купали, Люба меняла памперсы, говорили о беременности, как она переноситься, о родах и прочих женских радостях. Агнессу стало беспокоить спокойствие малыша, ел он хорошо, вес набирал, рос, много спал, но совсем мало издаёт звуков. Осмотрев малыша и расспросив маму, врач постановила смеясь: «Скромняга, это он даёт вам время немного отдохнуть. Погодите, этот Геракл разорвёт цепи и ещё даст вам прикурить».


  Захар сообщил другу, что планы изменились: свадьбу теперь планируют провести на даче в Вырице к майским праздникам, когда наладится погода.  Он продолжал учиться, но перевёлся на заочное отделение, поскольку ему приходилось разрывался между их с сестрой офисом, домом будущей тёщи, контролировать склад фармпродукции, на нём была вся логистика.


   Несколько раз он ненавязчиво заводил разговоры с другом о том, что негоже будет со временем сидеть дома, предлагал ему открыть какое-нибудь интересное ему дело, например магазин музыкальных инструментов со всеми атрибутами этого бизнеса, в который бы и он вложился. Сафрон смеялся, что он бы с удовольствием, но как только малыш чуть подрастёт. Практичный Захар не отстал: «Слушай, пока сидишь дома, сделай себе хотя бы обучающий гитарный видеоблог, ты же в музыке сечёшь, в компьютере шаришь, наберёшь просмотры, зрителей, раскрутишься, рекламу будешь крутить, донаты пойдут». Подумав, Сафрон решил попробовать, купил гитару, играл сыну и жене, но к реализации плана Захара пока не приступал — свободного времени не было.


  Гриша писал, что они откладывают деньги на поездку в Питер, они с Софой подумывают о втором ребёнке и переезде в Россию, просил присылать больше фото с малышом, что сосед Салман узнав от него о рождении Игорька, обрадовался, сказав по-русски: «Не то, что я — бракодел». Люба рассказала Захару, что отец вновь болеет, в этот раз проблемы с ногами — лимфодерма ноги с рожистым воспалением, ему трудно ходить, она ездит к нему.


  Захар рассказал об этом Сафрону и о том, что поначалу злился на Любу за поездки к отцу, но смирился, когда она ему сказала, чтобы он больше никогда не поднимал разговоры об отце, что это его не касается, а она, несмотря на разлад между мамой и отцом, обязана оказывать ему помощь.
 

  Памятливый Захар неожиданно вспомнил день своего конфуза на дне рождения матери Любы во время отъезда из их дома в Вырице. Вспомнил те странные обнимашки Любаши с Агнессой тем утром, привязался к ней. Люба не смогла долго держать тайну ночи Ивана Купалы. Смеясь, рассказала ему, как они с Агнессой ночью умывались росой с папоротников и загадывали желание. Рассказывая это Сафрону, сдавленно посмеиваясь, Захар говорил, что сразу же горделиво вознёсся, решив, что девушка на него неотразимого загадывала желание. Оказалось, что Любаша просила примирения матери с отцом. «Я, конечно, сразу потух, — говорил он, — но после подумал, что клёвая же у меня будет жена с таким отношением к семье. А что Агнесса загадывала, братан?»


  Ответив, что он ничего об этом не знает, Агнесса ничего ему не говорила, —   Сафрон прошёл в студию. На мольберте был прикрыт тёмной материей большой квадрат. Он снял ткань, стоял долго, восхищённо замерев.  Картина красками, по всему, начата была недавно и ещё не закончена, но он уже увидел в женщине у кустов папоротника Агнессу.


  В кухне, обняв её со спины, он спросил её: «А что же ты загадала в ночь Ивана Купалы, родная, у кустов папоротника?» Агнесса повернулась, смеясь: «Любаша?» Сафрон, целуя её, кивнул: «Захар выведал у неё». — «Ну, разведчик! И что про Любу он выведал?» — «Любаша загадала мир матери с отцом». Глаза Агнессы повлажнели: «Моя ж ты девчуля, какая же она замечательная! А у меня всё сбылось, родной, и радуга за меня была, и ночь у папоротников, вон моя мечта, спит себе, родной».
 

  Совсем недавно Захар позвонил Сафрону поздно ночью и возбуждённо принялся рассказывать, что был в кафе с Любашей и видел Белоцерковского со странной худой дамой с молочно-белым лицом. Он встретился с ним глазами, но тот с виноватой улыбкой быстро отвёл взгляд. «Дама, сто пудов беременна, — резюмировал Захар, — пару раз она выходила в туалет в его сопровождении, а он заботливо поддерживал её под руку, а под платьем обозначался многоговорящий животик». Смеясь, Захар добавил: «Такие сучьи юристы без дела не остаются, подловил себе очередную…». Он недоговорил, словно засомневавшись в эпитете для дамы.

   Сафрон посмотрел на него раздумчиво: «Никогда не делай скоропалительных выводов о человеке, брат, зная о нём понаслышке. Женщина способна дать счастье мужчине, а значит — изменить». Захар недовольно хмыкнув: «Ну, ну, блаженны миротворцы», и не стал продолжать разговор.

  День сурка у Сафрона с Агнессой продолжался. Дни начинались одним заведённым порядком, — всё вертелось вокруг беззащитного, родного, требующего непрестанного внимания и заботы ребёнка. Вечерами они улучали время для отдохновения за чаепитиьем на кухне с включённым телевизором. Так было и тем поздним февральским вечером, когда ребёнок стал плакать, пукать, стул стал жидковатым. Повышенной температуры не было, много раз приходилось ребёнка подмывать, менять памперсы, Агнесса поила его из бутылочки тёплым рисовым отваром, уснул он только к шести утра.
 

  Не включая телевизор, они посидели на кухне, выпили тёплого молока и измученные переместилась в спальню.  В половине восьмого Агнесса кормила ребёнка, Сафрон застрял в ванной комнате — скопилось много белья для стирки, после готовил завтрак. Малыш заснул, они ели на кухне и ждали патронажного врача. После девяти кто-нибудь непременно им звонил, но телефоны сегодня молчали.
Пришла врач. На столике для пеленания осмотрела ребёнка, измерила температуру бесконтактным устройством, дала советы Агнессе.
   Уходя, когда Сафрон помогал женщине надеть шубу, а Агнесса стояла рядом, врач спросила, строго глянув на них: «И что же думают молодые родители о начавшейся СВО?». Они непонимающе переглянулись, одновременно проговорив: «СВО?». Врач обиженно поджала губы: «О специальной военной операции.  Ясненько, моя хата с края. Понятно, понятно, такое случилось, а вы не знаете, всё вам по боку, эх, молодёжь… хотя, вроде, уже не совсем молодёжь. Агнесса, следите, пожалуйста, за правильным заглатыванием соска ребёнка и не забывайте делать ему лёгенький «велосипедик».
 

  Они шли к кухне, когда позвонил Захар, захлёбываясь, затараторив:
— Ну, шо, ребята, чё-то пошло не так, не договорились говорящие головы, война престолов началась? Зелёного клоуна из «Квартала 95» решили уму-разуму поучить? Клавдия Дмитриевна плачет с утра, Тамара Мурадовна не отходит от неё, а я чё-то не могу врубиться, зачем так-то? Решили утреннюю пробежку устроить, победить на минималках? Это ж теперь всё перерастёт в максималку и надолго, за окраину подписались и эвропейцы со Штатами. Как говорится, паца;ки чатла;нам на голову сели…
— Брат, — перебил его Сафрон, — мы только что узнали, давай позже поговорим, заглянем сейчас в инет, узнаем, что происходит».
 

   Через полчаса, закрыв ноутбук, он задумчиво заговорил:
— Бабушка участвовала в войне, просилась на передовую, но её оставили в Баку в зенитном полку защищать небо города, фашисты рвались к нефти. Она никогда не говорила о войне, не смотрела фильмы. Как-то я спросил её о войне, она ответила фразой из «Унесённые ветром»: «Лучшие войны в истории те, которые удалось избежать» и не стала рассказывать. Отчим отца, тоже молчал, а он прошёл Финскую, освобождал Краков и Берлин, но однажды он рассказал моему папе одну историю, а тот мне, когда я стал старше. Это был лишь один эпизод из начала той войны, когда наши отступали. Жаркий август, степь, Иван Фёдорович идёт со всеми на восток страны, много раненых. В каком-то посёлке развернули в поселковой школе госпиталь, раненные лежат на высохшей траве, измождённые, голодные, ждут своей очереди, а мимо них санитары на носилках выносят части ампутированных конечностей и скидывают в канаву.  А потом случилось страшное: тучей налетели немецкие самолёты и сравняли госпиталь и людей с землёй.  Из пяти осколков Ивану Фёдоровичу три позже удалили из лодыжки, но два не успели, опять началась бомбёжка, так и жил он с ними до конца дней.


  Агнесса обняла его.
— А я ничего не знаю о моих родственниках, об их жизни в те суровые годы, отец с матерью избегали эту тему.
Послышалось цоканье лап Весты, она влетела в кухню, положила лапы на колени Агнессы, вперив в неё неподвижный взгляд янтарных глаз.
— Мой же ты добрый Цербер, Игорёк зовёт нас? — вскочила Агнесса и, погладив кошку, взяла Сафрона за руку. — Пошли, пошли, родной, к нему. Господи, неужели мы его родили для войны?! Чёртовы политиканы, воистину живодёры, воры, грабители, подайте им детей. Я для мира и любви его родила!
Игорёк тихо хныкал, беспокойно шевелился, дёргался с открытым ротиком.
— Господи! Полный памперс, Сафрон приготовь ванночку, детей им подай долбаным карфагенянам! Жгли детей на детском пляже в Зугрэсе, в Одессе, они жареных любят!

  Агнесса впервые нецензурно выругалась. 
Шквал звонков обрушился часам к восьми вечера. Троица однополчан общалась по видеосвязи. Они пили в мастерской за большим столом, заваленным гипсовыми заготовками. Основательно пьяные, они перебивали друг друга на эмоциях, кричали. Афоня их останавливал, не выдержав, извинился перед Сафроном, мол, мужики перебрали и рвутся в бой, что он заедет, нужно поговорить с Агнессой о деле — работа у торгаша уже закончена, а он тянет с оплатой.  Пожелав здравия, он отключился.
 

  Отзвонились почти все. Саша написал, что позвонит позднее, деду плохо, он перебрал и перенервничал. Зная принципиальную позицию Сергея Андреевича, его отношение к политиканам и резкость его высказываний, Сафрон представлял себе его ярость, но в этот раз с Сергеем Андреевичем случилась настоящая истерика.
Он встал поздно. Когда зашёл в кухню, Саша и Ольга Николаевна сидели за столом, молча и напряжённо глядя в телевизор, прибрав громкость, к нему они не обернулись.  Поцеловав жену в шею, он недовольно бросил: «Опять телебредятину какую-то смотрите? Это портит аппетит, коллеги», но Ольга Николаевна схватила его за руку: «Господи, Серёжа, Серёжа, Серёжа, ты посмотри, что творится!»
 

  Глядя в экран, он с минуту оторопело молчал. Словно очнувшись, дёрнулся и нервно приступил к Саше: «Сашок, ну-ка покажи мне, что в твоём всезнайке телефоне бают вражеские средства массового оглупления. Этим суфлёрам Скабеевым-Скарабеевым-Поповым, Соловьиному помёту, израильскому разведчику Кедми иже с Сатановским, одна фамилия чего стоит! и Симонянихе веры у меня нет».
 

   Они с Сашей сели на диван, и Саша покорно пролистал ему сводки новостей со всего мира из Телеграмм каналов. Вот тут-то и произошло то, что Саша мягко назвал «перенервничал».
 Сергей Андреевич бросился к холодильнику, выхватил из него бутылку. Тут же у холодильника хлопнул стакан водки, закусил колбасой, и под негодующий ропот жены забегал по кухне, колотя ногами комоды и стулья, выкрикивая: «Я говорил, говорил, говорил, что в четырнадцатом году нужно было начинать и заканчивать. На подъёме людей после Крыма, Давно бы всё закончилось! Киев! Какой Киев! Мать городов русских могла бы, и подождать, мать городов русских может ждать! При монголах дождалась своих сынов, при бесноватом Адольфе дождалась и сейчас бы дождалась. Одесса! Одесса! Русский город, город боевой славы! Чёрное море! Заветный камень! Севастополь! Нужно было всё туда бросить! Отрезать от моря бандеровцев, одесситы непременно бы восстали, как они восстали, когда входила Красная армия, перевешали всех полицаев и предателей.  К Приднестровью выйти на прямой танковый выстрел, деблокировать республику, фашистская Румыния осталась бы при своих. Я чувствовал, чувствовал, что эта шмакодявка, этот комик квартальный, подстилка Вашингтонская, ляжет под янки! Надо же, козлы, скакуны, людей жгли, злорадствовали, это ж теперь растянется на годы. Врыться в Донбасс, заставить хунту бросить силы к морю и перемалывать их по ходу…».
 

  Он опять бросился к холодильнику, но Светлана Николаевна предприимчиво успела водку перепрятать. С грозным видом он повернулся к ней, но растерянно обмяк под её взглядом, и болезненно скривившись, схватился за сердце, а она строго сказала: «Успокойся, стратег, хватит воевать, ты нам на этом фронте нужен. Сейчас выпьешь таблетки и приляжешь».


  От шума проснулся Матвей в трусах вошёл в кухню. Сергей Андреевичи не удержался, наехал и на него: «Готовься! Завтра, Матвейка, всех юристов, артистов, юмористов, маркетологов, блохеров, продавцов, лоботрясов, качков, барменов, побреют, оденут в модные мундиры, дадут по автомату и привет…

  Жена потянула его за руку, а он, бормоча «В конце войны советские танки по 100 километров в сутки проходили, а мы десять лет топчемся…», покорно пошёл за ней.  Комментируя ситуацию, Саша написал: «И дед мужественно выпил таблетки и лёг в кровать».
Но на следующий день в одиннадцатом часу вечера, когда Агнесса с малышом легли, а Сафрон сидел на кухне у ноутбука, Сергей Андреевич неожиданно ему позвонил. Он как-то тянул слова, голосом тусклым, усталым, Сафрону невольно подумалось, что он под хмельком.
—Приветствую новоявленного россиянина…м-да новоявленного, попавшего, м-мм, в очередной переплёт российской истории. Не занят?
— Нет, нет, Сергей Андреевич, рад вас слышать. Сижу у ноутбука, смотрю раскалённые планетарные новости, все говорят только об одном. Как вы себя чувствуете?
 — Да так… я тут во дворе на детской площадке отдыхаю. Супруга выгнала, мол, хватит голову напрягать в Сашкин телефон глядючи, проветрись … сижу, курю. Как Игорёшка, Агнесса?
— Сынуля растёт по расписанию. Агнесса… да мы же все сейчас, Сергей Андреевич …
— Да, да, все, а может быть и не все, не все, м-да, кто-то сейчас радуется беде. Я сегодня вспоминал, как ты в первый раз к нам приходил с Матвейкой в феврале прошлого года на ночёвку. Беседу нашу вспоминал, ты ещё о власти говорил, что она, дескать, от Бога, а Сашка с Герой за Навального тогда топили, критиковал вьюноша подавление смелых свободолюбцев нехорошей злой властью. Мы тогда с тобой, помню, сошлись в мнении о свободолюбцах и Навальном, м-да, а товарища власть упаковала крепко, сидит, небось, тоже новости смотрит, если сержант разрешит.
— Я и сейчас так же думаю, что власть от Бога, Сергей Андреевич, а может быть даже больше и твёрже в это верю, чем прежде, ведь Бог поругаем не бывает: всё от него — любовь, совесть, испытания, сама жизнь, наш мир. Я очень много передумал о том, что если власть от Бога, а она, в сущности, являясь сакральным инструментом, то должна и обязана осознавать ответственность за деяния перед Господом и народом. Она часть народа и обязана предвидеть, предотвращать внутренний распад государства и агрессию недругов. Писано-переписано, о том, что Россия страна особенная, народ особенный — Богоносный, история тому подтверждение, а в этом мире ничего не происходит без Божественного проявления. Хочу верить, что мы и этот поворот истории пройдём достойно, а правда, — она же и Бог, — будет на нашей стороне. А закон… мы же не разрушились, как Западу грезилось, знаете почему? Потому что нам важен дух закона, а не его буква! А наш закон, по сути, русский и гласит: ни шагу назад, за нами Москва!


  Сергей Андреевич помолчал. Слышно было, как он щёлкает зажигалкой, которая не сразу срабатывает.
— С этим не могу не согласиться, но уж больно часто Господь Россию испытаниям подвергает, — начал он, — хотя … куда не глянь, наказывать-то нас нынче есть за что. Говоришь, власть предотвращать должна? Упреждать вредность выползней вроде Навального, продажных либералов, затаившихся в кустах ждунов, конечно же, необходимо, потому, что суть — потенциальные воры и предатели. По мне, давить их нужно было начать раньше, не разводить с ними кисели, не доводить, понимаешь, ситуацию до всяких шоу с ними, сходок на площадях, дебатов на продажных радиостанциях и в интернете, на круглых столах. Столы-то круглые, да из разговорах на них выходил, хе-хе, только жидкий стул. Однако, если подумать, Сафрон, на площади-то бастовать не вся страна выходила — мизер в масштабах страны, и не рабочий люд, а молодняк с промытыми мозгами. А народ, народ своей насущной, непростой, нелёгкой жизнью жил, а слова-то ему не особо давали. Да и слушать, что народ думает, власть не слишком желала, избегала встречаться, отбрёхивалась, а ведь догадывалась, поди, что не одни анекдоты народ бает о ней родимой. Но и тут же невольно мыслишка закрадывается в мою седую голову: а не для себя ли любимых, в первую очередь, власть упреждает сходки на площадях и прочие эксцессы? Как бы упреждает то, что на виду, что для неё опасно в моменте, и с чем ОМОН легко справится, а заодно и даёт предупреждение будущим буянам. Одной рукой шоблу свободолюбцев гнилых упреждает, а другой — глаза прикрывает на непорядок и раздрай в головах и жизни населения страны, а в это время народ во все тяжкие пустился, страшновато новости смотреть. И вот тут-то, в такой момент и неждачник — война, а к такому неожиданному бенефису вся власть, я о войне, думаю, совсем была не готова. Знаешь, часто слышу вот это сочетание слов — либерал-государственник. По сути, это несовместимое сочетание — гибрид ежа и гадюки, если судить по их делам, а ведь в Библии написано, что по делам их судить нужно? Так ведь? А, что с делами? Двоящийся либерал в первую голову хочет свобод себе, сытно жить хочет, пользоваться всеми благами цивилизации, ездить по миру, не испытывать никаких препонов, иметь доход, но одновременно должен и государственными делами заниматься, то есть, жизнью народа, державным охранителем быть. И опять закавыка: сам он желает жить хорошо и не потерять тёплое место, детей своих в элитку определить, а как жизнь народа нормальной сделать, он совершенно не знает, это ж такая головная боль. Не знаешь как? Так спроси у народа! Он подскажет. Магазины с продуктами, веселуха, клубы, гульбища, площадный патриотизм с песнями — не выход. Карла Маркс говорил, что богатство общества определяется количеством свободного времени у граждан. Наверное, это было актуально для того времени, когда работали по двенадцать часов в день и даже дети спины гнули на фабриках. У нас же народ своё вывел: делу время — потехе час, но сейчас потеха-то стала дороже дела. Ты же учился, знаешь, чем заканчивалось в истории прежнее — хлеба и зрелищ. Я о единении народа, пути страны, идеи общей для всех, потому что патриотизм за деньги на площадях и громогласное радение за страну по телевизору — это кисель из одной пачки. Де;ла, вектора нет, даже точки отсчёта нет!


  — Я прекрасно знаю ваше мнение, Сергей Андреевич, помню, что вы за «подлинник», то есть за крепкую палку, за жёсткость власти, но может быть именно сейчас, в трудный час для страны и про единение, пусть и не совсем такой точки отсчёта всем хотелось? Ведь так у нас испокон веков было, когда тяжело становилось отчизне.
 — Поздновато, тридцать лет было для этого, проблемы сейчас ещё больше оголятся, да такие, которые представить трудно. Знаешь, как в летописях писали о состоянии войска перед боем? Людно и оружно! Понимаешь, людно и оружно! Что за тридцать лет с этим людно и оружно произошло? Да просто нужно посмотреть статистику: сколько у нас было в СССР военных институтов — лётных, артиллеристских, танковых, пехотных и прочих с армией связанных организаций. И ещё посмотреть, как пилили подлодки, танки, самолёты в девяностые, кто руководил всей оборонкой эти годы, и кто руководит сейчас, — люди гражданские, без военного образования, не нюхавшие пороха и полевой жизни, практики, учений. Знаешь такое словечко франшиза?


  — Ну, конечно.  Разрешение использовать бренд, бизнес-модель какой-то кампании, которую можно использовать для собственного бизнеса в обмен на платежи.
— Во, во, в обмен на платежи. Макдональдсы, Киэфси разные, открывай, но будь любезен плати заокеанским владельцам. Франшиза, блин, шиза, в натуре. Что предпоследний проворовавшийся министр обороны, «Табуреткин» в народе, сделал? Франшизу! Перевёл армию на аут…блин…сорсинг, как там у них а Штатах.  Пришлые повара со стороны накормят солдат, приберут за ними, постирают, погладят, меню распишут. Знаешь, куда эта челядь мясо унесёт? Сколько стырят интенданты аутсорсинговые? Представляю этот аутсорсинг у пограничников, когда они на границе в бою! Солдат должен уметь всё, так у нас было всегда. Что вышло? Аут, без сортинса, пересортица.
 

  Сергей Андреевич помолчал, чертыхаясь, помучил зажигалку, закурил.
— Но хуже этого всего франшиза культуры и образования . Всё оттуда тащим! Сериалы, музыку, фильмы, болтовню комиков, мат в передачах, всякое говно звёздами сияют, зады голые, свинство без стеснения, ****ство на показ, этот, как его…Хэллоуин чёртов. Франшиза пошлости, Сафрон. Да и война нынешняя, не франшиза ли? Раньше говорили — экспорт капитализма, подразумевая принятие их методов ведения хозяйствования и жизни, а заодно притаскивали в страны революции, майданы, типа «Революция роз». Оставим тему, тошно!
Нескрываемое раздражение засквозило в его голосе.
 —  Ты же знаешь — я читака. Вот вчера на почтовых ящиках книжонку кто-то оставил, я, конечно же, подобрал. О меньшевизме книга. О нём в голове у меня, что-то осталось из училища, — Мартов, Аксельрод, но смутно. Что ж они хотели? Пройти этап развития в сотрудничестве с либеральной буржуазией без насилия и эволюционным путём, постепенно создать демократические институты в сотрудничестве с буржуазией. Ленину такое совсем не подходило. Что он сделал в семнадцатом? Отлично! Что Ельцин сделал в 1993-м? Снёс коммунистов и привёл с собой к власти практически меньшевиков, наглых сторонников буржуазного развития. Владимир Владимирович медленно, но всё же хвосты некоторым хапугам подкрутил после двухтысячного, но они их только поджали, никуда не делись, присмирели, переобулись и стали кем? Либералами-государственниками! Либерал-государственник считает родину кормушкой, а свой бумажник лучшим местом хранения нажитого. Для него придуманы особые правила жизни и счастья для его детей, будущих меньшевиков.


  — Дорогой Сергей Андреевич, в мире же всё изменилось. Всё сейчас в определённых рамках, всё компьютеризировано, скорости передачи информации бешеные, Запад тащит мир в инклюзивный бордель, в мир спектакля, сбываются сюжеты антиутопий. Мне трудно себе представить нынче многолюдные народные вече новгородцев, или сходы граждан Древней Греции, где сообща решались вопросы войны, мира, законов, выборов должностных лиц, расходов, изгнаний предателей.  Мы передоверили это власти, а она, наконец, пришла к неизбежности вмешательства для защиты своих людей и интересов. Соответственно, война и для власти тяжкое бремя и будут, конечно, ошибки, будут, будут, но и будет время их осознания и исправления, я надеюсь на это. А как это будет, повторюсь, — не в силе Бог, а в правде. Я понимаю, понимаю, вашу тревогу по поводу того, что мы не в лучшей форме, понимаю, что в любой целостности есть свои изъяны, они есть и в России. Но, дорогой Сергей Андреевич, Россия всегда была собирателем и строителем, везде, куда она приходила, она строила, а не разрушала. Даже примеры можно не приводить, достаточно истории становления Москвы, Санкт-Петербурга, Одессы, Сибири.  Запад — другой, их герой — рыжий воин-захватчик германец Барбаросса, Карл Великий. У них поговорка бытует: Европа — душа войны. Я сейчас точно не назову сколь долго и кроваво они воевали между собой, как гнобили население колоний. Это же сотни лет! Захватить, поработить, разрушить, забрать всё, что можно. Замирялись на время, поделив земли и богатства, готовые вновь драться. Замирялись! Договор — это другое, они предпочитали сделку, а сделка — это термин бизнеса, торговца, вора, преступника. Мы же воевали на своей земле, гнали врага, а итоги наших побед известны. И сейчас мы придём и всё отстроим на наших землях, как отстроили их после последней войны с германцами. Только пепел этой войны ещё долго будет стучать в наши сердца и сердца наших обманутых южных братьев, которых наглый германец с кликой предателей Украины, использует для нашего развала, как всегда не без корыстного интереса.


  Знаете, как всё всегда закономерно заканчивается? Так, как говорит в Вечной книге пророк Иеремия о тех, кто погряз в корысти и лжи, послушайте: «Ибо от малого до большого каждый предан корысти и от пророка до священника все действуют лживо. Врачуют раны народа моего легкомысленно, говоря: «мир, мир», а где есть мир? Стыдятся ли они, делая мерзости? Нет. Нисколько не стыдятся, и не краснеют. Но падут между павшими и во время посещения моего повержены будут».


  Сергей Андреевич молчал долго. Кто-то спросил его: «Серёга, как ты?» — «Нормально, жизнь продолжается, Коля», — ответил он. Сафрон подумал, что он забыл о нём, пауза была долгой, и кашлянул.
— Значит, со слезами на глазах? — будто очнулся Сергей Андреевич. — На парад вместе пойдём, семьями?
— На парад 9 мая, уверен, вместе пойдём, и всегда будем ходить в этот светлый день. Это значит, Сергей Андреевич, что жив Господь и жива Россия-мать.
— Ох, дорогой ты мой, дорогой, мне б твою уверенность сейчас, но если честно, в глубине себя я держу тоже, что и ты. По тому, что это из меня, из нас, не изжить, не вытравить. Береги мальца, Агнессочку, дорогой.



  — — — — — — —   
Утро этого дня было морозное, но к середине дня потеплело, плюсовая температура установилась и ночью. День прошёл в обычных заботах. Улучив свободную минуту, Сафрон просматривал западные, украинские и наши телеграмм каналы, настроение катастрофически падало. «Неужели, неужели это растянется на годы? — бились тоскливые мысли в голове, — неужели не найдётся трезвый миротворец, который примирит поссорившихся славян? Неужели мой ребёнок может услышать разрывы бомб, грохот канонады? Увидит, кровь, тела, пожары? С меня хватило на всю жизнь той девочки в голубом платьице»
 

  Мысли бились, но трезвая мысль разрушала его надежды на примирение сторон: восемь лет славяне бомбят славян Донбасса, славяне жгли людей в Одессе, славяне убивали славян на майдане, верхушка Украины легла под Запад, крутятся безумно большие деньги — для кого-то это огромные прибыли.
Ночь была тяжёлой, ребёнок вёл себя беспокойно. Агнесса осунувшаяся, с тёмными подглазьями не спала, не спал и он, помогал ей, даже Веста была беспокойна. Под утро, в очередной раз покормив Игорька, Агнесса прикорнула, а у Сафрон сон пропал, Он выскользнул из кровати, свернувшаяся у ног Агнессы Веста приподняла голову, глянула на него, он приложил палец к губам. Накинув махровый халат, прошёл в кухню, приподнявшись на носках, пошарил рукой по верху шкафчика, куда когда-то была закинута пачка Мальборо и нарушил вето.
 

  Выйдя на балкон, приоткрыв окно, он закурил.  И неожиданно лавиной нахлынули воспоминания. Он вспомнил, как пятнадцатого февраля прошлого года ехал в одном купе с Захаром в Петербург и прочёл о народной примете о Сретенье, которая говорила о том, что в этот день нельзя трогаться в дальние края, так как это может затруднить возвращение.
 Вспоминая сейчас детали короткого времени, проведённого им в Петербурге в первый приезд, неожиданные встречи с людьми, ставших близкими, мистическую встречу с Агнессой, завязку будущей крепкой дружбы с Захаром, он подумал о том, что народная примета дала сбой и оказалась бессильной перед бедой, а он, из полюбившегося города и его людей, перенёсся  в отчий дом на печальную тризну. Думалось: «Наверное, я осел бы в знойном Баку, тоскливыми вечерами перезванивался бы с милой Клавдией Дмитриевной и её семейством, Захаром, за счастье бы считал услышать голос Агнессы, у которой далеко на Западе России шла своя жизнь, свой отсчёт дней, но верные Захар и Гриша не дали мне впасть в отчаяние, раскиснуть, подтолкнули меня к действию на пути сердца».
Сигарета догорела. Он отнёс окурок в кухню, бросил в мусор и вернулся на балкон. По пустынному проспекту, не останавливаясь, звякнув, пронёсся трамвай, где-то визгливо сработала автомобильная сигнализация и тут его посетило воспоминание, заставившее тихо рассмеяться.
 

  Он вспомнил, как в ночь перед вылетом в Петербург из Баку он прочитал о народных поверьях для людей отправляющихся в долгий путь и его охватил зудящий суеверный страх. Преследовал он его и утром, а он слепо последовал «инструкциям» поверья: посмотрел в зеркало, подержался за угол стола, присел на дорожку. Но и за порогом, по поверьям, его могли ждать не менее страшные приметы: лысая лошадь, кошка, перебегающая дорогу, женщина с пустым ведром, а на дороге он мог найти гвоздь или встретить монаха. Но удача сопутствовала ему: встретил женщину с полным бидоном молока, идущую от цистерны с молоком к дому, и ко всему его остановил Салман (мужчина!) и пожелал удачи. На дороге не валялись гвозди и монахи не встретились — сработала бабушкина теория о точках А и Б и сердцах, идущих навстречу к друг другу.


  Неслышно вошедшая на балкон Агнесса тронула его за плечо, он повернулся и прижал её к себе, целуя и быстро шепча: «Я тут вспоминал, как жутко мандражировал перед вылетом в Питер к тебе. Ты не поверишь, я и за стол держался, и в зеркало смотрел, и на дорожку присаживался. Больше я поверьям не верю, — все опровергнуты жизнью. Я с тобой, с тобой на век, что бы ни произошло — война, моры, голод, катаклизмы.



  Агнесса погладила его по отрастающим волосам.
— Да, родной, со мной и Игорьком, только ты не кури больше дома, пожалуйста. 
  Свежий ветерок дохнул с проспекта. Сафрон с Агнессой стояли обнявшись, к трамвайной остановке подходили озябшие люди. Фонари ещё горели, но уже не усталым желтоватым светом: трудяга светофор, всю ночь сонно мигающий одним жёлтым, проснулся, заработал своим живым трецветъем. Сумрак рассасывался. Сырое и позднее питерское утро медленно и неохотно расправляло плечи, чтобы подставить их долгожданному солнцу.
 

  Сафрон крепче обнял жену: «И день прошёл и день грядёт. Нужно жить! Позже, позже мы поймём, что мы потеряли, а что нашли. Сейчас нужно жить этими секундами, минутами, днями». Агнесса неожиданно напряглась, закрыла ему рот пальцами и повернулась к открытой кухонной двери, встревоженной кошкой обратившись в слух, улыбаясь, поцеловала его: «Кажется, наш старичок закряхтел. Война войной, родной, а ребёнка нужно кормить по расписанию».
Апрель 2022 — март 2026. Санкт-Петербург.