Варианты названия (от строгого к более провокационному)
• Ницше и библейский Иосиф: добродетель как снотворное.
• Анти-Иосиф: как Заратустра разгадал сон о добродетели (отлично связывается с идеей инверсии Библии).
• Ницше и аллегории библейского Иосифа (классический вариант — строгий и академичный).
Черновик для Главы 2
Ницше и библейский Иосиф: добродетель как снотворное
В первой части нашего исследования мы увидели, как Фридрих Ницше выворачивает наизнанку первые строки Книги Бытия, превращая Семь дней творения в три метаморфозы человеческого духа. Но на этом его диалог со Священным Писанием не заканчивается. Двигаясь дальше по страницам «Речей Заратустры», сын лютеранского пастора продолжает следовать библейскому сценарию.
Как и следовало ожидать, во второй главе — «О кафедрах добродетели» — Ницше переходит к фигуре, которая в Ветхом Завете воплощает искусство притчи, аллегории и тайного знания. Первым и самым ярким таким персонажем в Библии выступает Иосиф Прекрасный — великий толкователь снов при дворе египетского фараона.
Читаем первые строки второй главы (в переводе Юлия Антоновского):
«Заратустре хвалили одного мудреца, который умел хорошо говорить о сне и о добродетели: за это его высоко чтили и награждали, и все юноши садились перед кафедрой его. К нему пошёл Заратустра, и вместе со всеми юношами сел перед кафедрой его. И так говорил мудрец:»
Перед нами снова виртуозная библейская инверсия:
• Что делал библейский Иосиф? Он входил во дворец властителя и разгадывал тревожные сны, чтобы разбудить людей, предупредить их о семи голодных годах и заставить действовать ради спасения жизни.
• Что делает «мудрец на кафедре» у Ницше? Он собирает вокруг себя цвет нации — юношей — и учит их искусству хорошо спать.
Вся его хвалёная «добродетель» (мир со всеми, смирение, отсутствие бурных страстей и острых углов) оказывается лишь изысканным снотворным средством. Если в первой главе европейский дух нёс на себе тяжесть старого закона, подобно Верблюду, то здесь университетская и церковная кафедра предлагает ему сладкую колыбельную, чтобы он никогда не проснулся и не превратился во Льва.
Аллегория снов Иосифа: суровая правда неравенства против сладкого сна «добродетели»
Чтобы понять, кого именно высмеивает Заратустра во второй главе («О кафедрах добродетели»), нужно открыть 37-ю главу Книги Бытия. История семнадцатилетнего Иосифа — это ветхозаветная сверхпритча о семейной долготерпимости, рождённая в огне жестокого конфликта.
В этом тексте сплетены пять ключевых факторов, которые идеально ложатся в систему координат Ницше:
• Неравенство по рождению и праву любви. Отец, Иаков, любит Иосифа больше всех остальных, потому что тот — «сын старости его» от любимой жены Рахили, и шьёт ему особую разноцветную одежду. Внутри одной семьи изначально нет равенства: сыновья наложниц (Валлы и Зелфы) с их человеческими пороками, о которых Иосиф доносит отцу, оказываются на другой ступени.
• Сон о снопах как необходимость иерархии. Иосиф рассказывает братьям первый сон: их снопы в поле встали кругом и поклонились его прямо стоящему снопу. Юноша здесь не просто хвастается — он транслирует суровую истину жизни. Его избранность Отцом и будущее возвышение над братьями — это не каприз, а реальная историческая необходимость, без которой весь род погибнет от грядущего голода.
• Бунт толпы против избранного. Реакция братьев мгновенна и яростна: «Неужели ты будешь царствовать над нами? неужели будешь владеть нами?» Это вечный бунт посредственности и «равных» против того, кто возвысился духом.
• Космический масштаб власти и настороженность Отца. Во втором сне Иосифу поклоняются уже солнце, луна и одиннадцать звёзд. Здесь юноша утверждает абсолютную неизбежность подчинения высшему порядку. Даже Иаков бранит сына за дерзость («неужели я и твоя мать, и твои братья придём поклониться тебе до земли?»), но внутренне «замечает это слово» — фактически признавая особую богоизбранность и праведность Иосифа.
• Предтеча Закона. Вся эта драма семейного терпения, предательства и прощения делает Иосифа прямым предтечей Моисея и грядущих Десяти заповедей, которые окончательно закрепят строгий нравственный закон.
Как Ницше выворачивает этот сюжет наизнанку
А теперь посмотрим, что делает Ницше во второй главе «Заратустры». Вместо сурового, неудобного пророка-юноши Иосифа, чьи сны вызывают ненависть, ревность и разрушают семейный покой ради великого будущего, Ницше усаживает на кафедру убаюкивающего мудреца.
Этот анти-Иосиф тоже говорит о снах и даже упоминает число десять (десять истин и десять смехов, которые нужно усыпить в себе). Но его цель прямо противоположна ветхозаветной:
1. Убрать неравенство. Никаких «разноцветных одежд» и возвышающихся снопов. Мудрец учит юношей «быть в мире со всеми» и не выделяться, чтобы не тревожить собственный сон.
2. Погасить конфликт. Если сны Иосифа обнажают раскол и заставляют род пройти через боль ради спасения, то «добродетель» на кафедре нужна лишь для того, чтобы хорошо спать ночью без угрызений совести.
Ветхозаветный Иосиф своими снами закладывает фундамент будущего Закона (тех самых Десяти заповедей, которые позже станут золотой чешуёй Дракона «Ты должен»). А кабинетный мудрец Заратустры превращает этот суровый закон в мягкую подушку для уставшего, вырождающегося духа.
Десять заповедей как рецепт от бессонницы
Продолжая свою пародию на ветхозаветную традицию, Ницше вкладывает в уста мудреца на кафедре прямую, почти издевательскую отсылку к Десяти заповедям Моисея. Если Иосиф своими снами готовил почву для сурового Закона, высеченного на каменных скрижалях, то «мудрец» превращает этот великий свод правил в аптекарский рецепт для крепкого сна.
Читаем его наставление юношам (в переводе Юлия Антоновского):
«Десять раз в день должен ты побеждать самого себя: это вызывает хорошую усталость и служит маком для души. Десять раз должен ты снова примиряться с самим собою: ибо победа над собою вызывает горечь, и плохо спит непримиренный. Десять истин должен ты находить в течение дня: иначе будешь ты и ночью искать истину, а душа твоя останется голодною. Десять раз в день должен ты смеяться и быть весёлым: иначе ночью будет беспокоить тебя желудок, этот отец скорби».
Посмотрите, что здесь происходит на уровне мифопоэтической аллегории:
• Десять ударов по собственной воле. Вместо десяти громовых заповедей с горы Синай («не убий», «не укради», «не прелюбодействуй»), которые требуют от человека героического напряжения и страха Божьего, мудрец предлагает десять мелких, бытовых самоограничений. Зачем? Не ради спасения души и не ради величия духа, а чтобы вызвать «хорошую усталость» — словно после прогулки перед сном. Закон превращается в «мак для души», в лёгкий наркотик.
• Десять истин и десять смехов. Живая истина, ради которой пророки уходили в пустыню и шли на костёр, разменивается на десять мелких, безопасных «истин» в день — ровно столько, чтобы перед сном не мучило несварение ума. А священный, трагический смех Заратустры (смех над собственной ограниченностью) подменяется дежурным весельем ради хорошего пищеварения, чтобы «желудок, этот отец скорби» не мешал спать.
• Ирония над «жирным» здоровьем. В конце своей речи мудрец проговаривается окончательно. Он хвалит нищих духом, ведь именно они сладко спят, и даже оправдывает кражу и ложь только тем, что от них портится сон. Ветхозаветный страх перед гневом Господним здесь заменён страхом обывателя перед бессонницей.
Вердикт Заратустры: проклятие сонному духу
Вся эта глава — приговор эпохе, в которой великая библейская трагедия выродилась в мещанскую мораль. Иосиф в 37-й главе Бытия разрушил сонный покой своей семьи, потому что его сны несли тревожную правду будущего. Мудрец же на кафедре использует ту же библейскую нумерологию (число десять), чтобы окончательно усыпить европейского человека, превратив суровый Синайский закон в тёплое одеяло для «Последнего человека».
Испытание праведностью и притча о семи коровах (Бытие, 41:1–46)
Но на снах юности история Иосифа не заканчивается. Пройдя через предательство родных братьев и продажу в египетское рабство, Иосиф являет высший образец стойкости. Находясь в чужой земле, бесправный раб продолжает неукоснительно соблюдать будущие Десять заповедей задолго до того, как Моисей принесёт их с горы Синай.
Особенно ярко это проявляется в его отказе от греха прелюбодеяния с женой своего хозяина Потифара. За свою чистоту и верность высшему закону Иосиф снова несправедливо наказан и брошен в темницу. Но именно там, на самом дне, раскрывается его пророческий дар: он безошибочно разгадывает сны опальных министров фараона — виночерпия и хлебодара, предсказав одному помилование, а другому казнь.
И когда самого фараона обуяли тяжёлые, пугающие сны, за которыми владыка Египта инстинктивно почуял приближение страшной катастрофы, вчерашний виночерпий вспоминает о бесправном рабе, тянущем тюремный срок.
В 41-й главе Книги Бытия (стихи 1–46) перед нами разворачивается великая притча о семи тучных и семи тощих коровах (а следом — о семи полных и семи пустых колосьях). Фараон видит, как из реки выходят семь прекрасных, тучных коров, но следом за ними появляются семь худых, страшных коров и пожирают первых, оставаясь такими же тощими.
Приведённый из темницы Иосиф расшифровывает этот сон не ради того, чтобы успокоить царя, а чтобы призвать его к суровому действию: за семью годами великого изобилия придут семь лет чудовищного голода, который сожрёт всю землю Египетскую. Поражённый глубиной и праведностью осуждённого раба, фараон возвышает Иосифа, делая его вторым человеком в государстве — наместником Египта. Именно неукоснительная праведность Иосифа, проверенная рабством и тюрьмой, позволила ему пройти все испытания, разгадать знак беды и спасти от гибели целый народ.
В следующую же великую катастрофу — в дыму и огне XX века — такого спасителя уже не нашлось.
Мы используем файлы cookie для улучшения работы сайта. Оставаясь на сайте, вы соглашаетесь с условиями использования файлов cookies. Чтобы ознакомиться с Политикой обработки персональных данных и файлов cookie, нажмите здесь.