В гибельном мраке полярной ночи, на крышах грязных хрущёвок колючий пластается снег. С воющего северного моря, как сонмы погибших душ, набегают дикие ветры и уносятся к подножиям невысоких Хибинских гор. И только отдалённый глухой свист, словно вечное эхо звучит во тьме. Какой горечью, каким унынием пропитан этот нескончаемый стон!
Город тоскует по солнцу. Крохотные его суррогаты, разбросанные тут и там, призваны избавлять северян от хандры и усталости. Зажжётся искусственным солнцем окошко на этаже, прольёт свой медовый свет на сугробы и заискрят, заиграют бликами горы драгоценностей, возвращая случайным прохожим целебную способность предков прозревать красоту мира. А когда, наконец, заря разрешится пламенеющим оком, и утолятся надежды да чаяния, сколько радости, сколько сил обретут северяне! Тогда терпеливый их нрав получит награду и оправдание. Сама природа в который раз скажет, кто истинный сын и хозяин этих сумрачных пустошей. Ибо и прежде, когда здесь жили поморы, ходившие по волнам в своих утлых лодках с ножами и гребнями рыбной кости, когда так же возмущались непокорные ветры, и так же пенилось море, весна являлась в венце сдержанности и безмолвия…
В новостройках Мурманска живут теперь люди иные. Немногие здесь – прямые потомки исконных народностей. Великая поступь истории смешала нравы и языки, переплела судьбы. В одном доме и десятка не наберётся тех, чьи пращуры вели промысел в здешних водах. И только им по нутру привычный ход времени в суровом кольском краю. Остальные же с наступлением холодов начинаются тревожиться и болеют сердцем, а то и вовсе уезжают до апрельской капели в благодатные земли.
Киров, Архангельск, Тверь - неприютны русские города в зиму! Эти серые панельные застенки. Эти мутные скоротечные дни, когда тухнет снег, а в воздухе часами висит влажная пыль. Иллюзия жизни по утрам: народ нехотя выбирается на службу – сонные выползки, подобные случайно пробудившимся мухам. Придя на работу, они пропадут, точно не было их, и город снова замрёт. И вечером, когда пронзят мглу возле клубов фары машин, что заставит увидеть полноту жизни в этом аду? Вот они – Киров, Архангельск, Владимир и Тверь. Мурманск…
Жителей Мурманска будит грохот от сцепки вагонов возле вокзала да лязги контейнеров порта, водружаемых штабелем. Засыпая даже и в новой высотке на своём девятнадцатом этаже, можно проснуться раньше будильника - если открыть на ночь форточное окно. Если сны давно не тревожат душу. Если с вечера от выпитого тянет в желудке…
Кто знает, сколько их - ещё не старых мужчин и совсем молоденьких женщин, одиноких - на широких кроватях, в своих мёртвых укрывищах с болезненно-качественной отделкой?
Идёте в душ, не заласканные никем. Миши, Гали, Сашеньки и Ариадны. И ты, Сережа, иди, как диктует привычка. Мимо толстого тома иди, под истомою южных глаз Пруста. Проходи сквозь переднюю, шаркая тапком, - так сверчок трепыхает крылом. Там, в гостиной, к шкафам, где на полке лежит «Дигестал» - подойди, выпей пару таблеток.
Да, не раз наблюдали мы эту гримасу в лице, когда доставались таблетки и как плёлся ты в кухню за кружкой воды. И не раз мы считали секунды, глядя глазом бездушно-стеклянным на твой силуэт, сотрясаемый рвотой в тиши умывальни. И не раз уверялись мы в том, что вращение шестерёнок в часах истязает больных хуже плёток и дыб. Ты легко бы сдал нас в утиль и без слежки за ходом часов, стал бы стократ счастливее, как в той старой пословице, когда бы к счёту секунд не примешивалось то кустарное волшебство, которым так легко опьяняться и в которое так самозабвенно верится людям страдающим. Ведь едва ты нашёл нас - в доме умершей бабки, за шкафом - и едва прикоснулся к заводной головке, в тот же миг ты избрал нас на роль талисмана, а потом день за днём лишь коснел в своем суеверии. В полустёртой эмблеме на крышке так мечталось узреть ангельский лик; так хотелось найти охранителя, отвращающего напасти, если сделаться единодушными – нам и тебе… Но ничто не подвигло нас кончить свой ход, притушить краски люминофора. Мы – служители времени, пусть же время утешит.
Утешенье одно – больным видимы контуры счастья. Рассмеёшься ли в кругу близких, охваченный общим весельем, выйдешь ли прогуляться средь ночи, иль откроешь роман перед сном, всё покажется благостным и обвяжется смыслом. И теперь в это будничное утро, приготовляемый тобой завтрак, не одно ли из редких чудес божиих? Так смири же наш бег, умести судьбу в долю секунды… Verweile doch!..
Недуг позже возьмёт своё сторицей. И едва тронутый завтрак отправится в мусоропровод.
А затем, застегнув наш браслет на запястье, ты неспешно спускался во двор. Мглистая улица как должно обвивала ноги позёмкою, снегом сыпала за воротник. На стоянке, возле уже прогретого джипа, встречалась Татьяна - она как всегда подчищала снежок, намёрзший на стеклах своей маленькой дэу. Лепетала «ой, здрасьте» её пятилетняя дочь. Город, помнится, рдел огоньками, входя в новый бессолнечный день. Полюбезничав, ты садился за руль и по хрусткому насту катил на жужжащий проспект – не терпел опозданий. Россыпь звёзд, как алмазы на бархате, где-то в море даёт свой гудок старый сейнер, чья команда спешит разойтись по домам после долгого рейса - обыденность.
Погружаясь в рабочую суету, за которой так часто теряется суть нашей жизни, - «в труде потом и кровью будешь добывать хлеб свой» - всякий раз ты звонил секретарше, чтобы справиться о делах.
- Привет, Катенька. Новости?
И вот трубку снимала преглупая Катя, что устроена в офис мольбами соседки. Боясь выглядеть заспанной, отвечала:
- Ой, доброе утро! C утра «Redmont» звонили. Говорят, чтобы мы переслали бумаги до следующей пятницы.
На миг жизнь представлялась отравленной. Но умиряя свой голос, ты спрашивал:
- Катя, с Яною говорила?
- Ей звонить - вы ж знаете. Не отвечает она.
- Опять? - возмущался ты, впрочем, без злости; сделав паузу, прибавлял - Ладно, сам наберу.
А из трубки лилось, множа гнев и досаду:
- Она всё к той среде должна была сдать.
- Что опять за дела! Кать, найди… Хотя нет, подожди… У тебя же ведь адрес записан.
И Катя, открыв ящик стола, бросала на стол пухлую папку, куда собраны все адреса и другая малополезная чепуха о сотрудниках фирмы:
- Ищу…
- Ты пришли смс-кой. Я вскоре заеду. И другой раз напомни, что мы с ней не работаем! Да. Хорошо.
Звонок обрывался. И, глянув на циферблат, – было 8:05 – ты разворачивал джип, отдаваясь рутине.
Не замалчивая рокот мотора, парковал ты свой джип на окраине и входил в подъезд многоэтажки.
Стоя возле двери на лестничной клетке, ты жал кнопку звонка. Тихо взвенивал наш браслет, ловя ритм твоего нетерпения, сообщая его задней крышке, стрелкам, корпусу, механизму. Так что мы тоже знали, по-своему, твою «кадровую» тоску. Не дождавшись ответа, уже делал полшага к лифтам, но щелчки где-то в толще двери заставляли тебя возвратиться.
- Яна!
Пред тобой появлялася Яна. У неё взъерошены волосы, чуть припухшие веки, рассеянный взгляд.
- Здра-асьте…
- Добрый день. Ян, документы готовы? Перевод сделала?
Яна томно молчала. Словно бы обессилев, приникала плечом к косяку, потирала глаза и ты быстро оглядывал её тонко очерченный рот. Яна льстила улыбкой.
- Нет, ещё не готовы - отвечала она, чуть подумав.
- Слушай, ну дела так не делаются. У нас скоро поставка… Мы ж договаривались.
Лёгкая скука во взгляде казалась ответом:
- А вы кофе хотите?
- Ян, давай - чтобы в течение недели перевела всё на русский, понятно?
- Да, х-шо.
- Жду к четвергу. Кстати, вечером корпоратив. Приходи к семи часам в «Герду». Знаешь где это?
И она благодушно вздыхала. А ты, уходя, повторял:
- Ну, давай… Приготовь к четвергу…
Прежде род людской не был так пленён временем – но однажды по общему сговору решено-заключить время внутрь часов; поручить бытие механизмам. Добровольно повесили нас на запястья вы – как кандалы. И с тех пор любой сдвиг наших стрелок в кружке циферблата гонит лошадь истории; вменено-просыпаться вам от нашего боя, вы сверяетесь с нами, куда бы ни шли, в свой урочный час вы садитесь к обеду и немедля ложитесь в постель, едва стрелки дадут нужный угол. Нам дано-диктовать ритм встреч и разлук, интервалы работы и сна, нам дано-примечать момент счастья, распылять и ничтожить невзгоды, нам позволено-исчислять саму жизнь, обращая в сухую капель дни и годы и даже столетия: нет ни пауз, ни пропусков, лишь чуть слышное тиканье… будто шаг в темноте…
Так, от грёз о победе над временем дожились до пошлейшего рабства. В сердце стало тоскливо – хоть вешайся. Не блазнясь трафаретною мыслью, хорошо впасть в тоску с злой решимостью. А тогда станет ясно: тоска беспредметна. Не ввергало б в уныние вас, когда б ведалось, с чем тоска снесена в горнем мире. Схваченное в веществе, время сделалось глухо к гармонии вышних миров, где тоске заповедан исток. Оттого-то не знается людям, для чего им дано это чувство. Да откроется тайна тоски!
Тоске точно саваном завещано-укрывать ту странную жажду, коей с начала времён отравляется прелесть мещанства. Вас влечёт неотмирная жажда – куда? Не к покою, не для забвения, не счастья ради, но к чистой подлинности, чтоб проявить нутро и суть жизни, саму её самость. О, самость жизни! Неотделимой от человека и неотдельной от хода времени, ей надлежало-быть внутри нас, прижимавшихся много лет стеночкой с ангельским ликом к запястью Исаева; ей чуялось всё: ток крови в жилах, хруст сочленений, твердение мышц в час, когда он потеет в спортзале. Но не верилось ей, что вольна в восприятиях самость. Оттого в это утро на лестнице ремешку суждено зацепиться за боствиг, нам, часам, – рухнуть в чёрный проём, чтоб внизу на зашарканном кафеле перед дверью у входа – разбиться. Снялись, разом вскрылись наручники времени, воспарил к богу ангел-хранитель и подарена самости свыше невозделанная судьба.
Ах, кому-то, какому-то будущему она в ткань бытия да вплетётся?
Мы используем файлы cookie для улучшения работы сайта. Оставаясь на сайте, вы соглашаетесь с условиями использования файлов cookies. Чтобы ознакомиться с Политикой обработки персональных данных и файлов cookie, нажмите здесь.
