Старые переплеты пахнут высохшей травой, пыльными чердаками нашего детства и немного - аптечной ромашкой, оставленной кем-то между страниц вместо закладки.
Почему мы так упорно ищем чужие черновики, когда собственная жизнь трещит по швам от невысказанности и экзистенциального холода?
Спорим, вы тоже боитесь себе признаться, что вечер с раскрытым томом в кресле давно стал для вас формой дезертирства из реальности, легальным побегом из мира, который мы так и не сумели обустроить. Этот уходящий день больше не повторится в своей глухой, предноябрьской тишине, и я записываю его суматошные, тревожные мысли на этих полях, пока чувствую их дыхание еще свежо, пока они не остыли под жесткой коркой повседневности.
Мы ведь с вами, если разобраться, сидим в одной лодке, качающейся на волнах вечного, тоскливого недоумения перед прошлым, и глупо делать вид, будто у кого-то из нас есть готовые карты. Хочется верить, что эти длинные, неторопливые строки станут не лекцией утомленного книгочея, а просто беседой за чашкой крепкого, обжигающего чая в уютных сумерках предзимья.
За окном который час кружится редкий, сиротливый снег - в северных деревнях его когда-то называли поро;шей, старым, мягким словом, пахнущим дымом из печных труб, мокрой древесиной и предчувствием долгой морозной и глухой зимы.
В его бесшумном, замедленном падении мне чудится тихий скрип перьев, с помощью которых когда-то переписывались те, кого мы сегодня опрометчиво и как-то слишком лениво зовем пророками.
Недавно я перечитывал братьев Стругацких. Вы не поверите мне, но читал я легендарных фантастов не на мертвом экране планшета, а взяв в руки старую, затертую книжку, которую вынул когда-то из неказистого советского дорожного чемодана, сознательно пожертвовав ради нее лишней парой обуви и парой рубашек.
И в ходе чтения я поймал себя на странном, почти физическом ощущении: за всеми этими космолетами, бластерами и хроноклазмами скрывается вовсе не то, чему нас учили на скучных школьных факультативах по советской литературе.
Это довольно необычно, но главные фантасты СССР писали вовсе не про грядущие века, не про торжество коммунистического разума, а про глубокие исторические шрамы, которые человечество с каким-то мазохистским упорством раз за разом наносит само себе, наступая на одни и те же ржавые грабли.
Многие мои подписчики пишут в комментариях: «Олег, у меня ровно так же - читаю их сейчас, в двадцать шестом году, и вижу вокруг не далекий космос, а зеркало, в которое страшно смотреться».
Значит, мы действительно не одни в своем читательском одиночестве, среди этой наступающей зимней стужи, и наше общее культурное похмелье имеет одни и те же корни. Как-то раз, перебирая старые конспекты, мне открылось, что Арканар из знаменитой повести «Трудно быть богом» - это никакое не вымышленное европейское Средневековье, а пугающе точный, анатомический слепок с Англии времен Оливера Кромвеля. Помните этот липкий, серый туман, выползающий из арканарских переулков, где штурмовики дона Рэбы с тупой, сонной жестокостью казнят книгочеев, поэтов и лекарей во имя «чистоты, порядка и веры»? Это ведь вылитый пуританский террор середины XVII века, когда под копытами лошадей «железнобоких» фанатиков гибла старая, веселая, пускай и грешная Англия, а вместо нее рождалась угрюмая, пресная диктатура лавочников и мясников, объявивших войну светской культуре и театру. Стругацкие с хирургической точностью описали этот промежуточный этап истории: когда в обществе побеждает агрессивная духовная серость, она неизменно расчищает дорогу «черным» — абсолютному, тотальному злу религиозного или идеологического толка.
Если хорошенько подумать: а вы уверены, что благородный дон Румата Эсторский - действительно тот святой, страдающий гуманист, каким его привыкли видеть восторженные советские критики эпохи Оттепели? Если совсем начистоту, ломающей все наши уютные юношеские шаблоны и заставляющей стыдливо прятать глаза, то Антон вел себя на этой несчастной, отсталой планетушке как типичный псевдогуманист. Он классический бретер, изнеженный сибарит и тайный развратник, который в глубине души упивается своим абсолютным, генетическим и физическим превосходством над «туземцами». Румата для меня предстал в этот раз подобием британского чиновника-сахиба, высадившегося с корабля на далекую Индию периода заката Великих Моголов. Паренек-историк с шиком обосновался в роскошном особняке с кучей слуг, подкупает министров, содержит шпионов, сорит фальшивым золотом из земного автоматона и искренне презирает местных жителей, видя в них лишь темный исторический полуфабрикат.
Его гуманизм избирателен и высокомерен: он спасает только тех «умников», которые тешат его интеллектуальное эго и способны оценить его цитаты, равнодушно взирая на то, как серая шваль топит в нужниках обычных лавочников, крестьян и слуг. Весь этот лоск цивилизатора слетает с него в одно мгновение, как только туземный бунт задевает его лично, и в финале этот «бог» устраивает банальную, дикую средневековую резню, превращаясь в точно такого же палача, какими были лощеные британские каратели после восстания сипаев.
В кругах академических литературоведов, увлекающихся герменевтикой - сложным искусством толкования скрытых, зашифрованных смыслов текста, - Стругацких часто обвиняют в исторической слепоте и поверхностном дилетантстве. Мол, надергали авторы ярких образов из разных эпох, смешали рыцарей, мушкетеров и нацистских штурмовиков, состряпав нереалистичный лубок ради красивого сюжета.
Какой апломб, какое высокомерное и сытое нежелание заглянуть чуть глубже глянцевой обложки!
Братья, и особенно Аркадий Натанович, бывший профессиональным военным японистом, окончившим престижный ВИИЯ, прекрасно знали законы исторической механики и международной политики. Они не ошибались - они сознательно и виртуозно занимались компаративистикой, скрещивая европейский мушкетерский антураж Франции времен кардинала Ришелье с жестким, кровавым сценарием японского сёгуната Токугава. Это был период, когда Япония искусственно консервировалась, запечатывая свои границы от любого внешнего сквозняка, уничтожая грамотность и вырезая инакомыслящих ради мертвой стабильности. Стругацкие ставили довольно страшненький психологический эксперимент над советским человеком, наглядно демонстрируя, как легко декларируемый прогрессивный гуманизм при столкновении с реальной исторической «грязью» срывается в банальный самурайский психоз и первобытную жажду мести.
Попробую и я.
Граф Пьер-Луи де Шатонеф, сидючи в самом темном и неприметном углу кофейни на Рю де-ла-Харп, лениво наблюдал за тем, как тяжелая часовая стрелка приближается к полуночи. Мир вокруг него, казалось, управлялся вовсе не королевскими эдиктами и не напыщенными речами министров, а невидимыми, тонкими нитями, которые сходились в полумраке лож Великого Востока. Каждая казнь на Гревской площади, каждый нелепый, шумный бунт парижской черни были лишь грубыми, предсказуемыми репликами в том тонком, ироническом диалоге, который вели между собой истинные, безымянные архитекторы истории. Он прекрасно знал, что орденские плащи «черных», так стремительно сменившие «серых» штурмовиков в далеком, полумифическом Арканаре, - это не фантазия молодых русских авторов, а вечный, незыблемый закон цикличности. Закон, где за бурным якобинским террором неизменно следует холодная, циничная прагматика Директории, а за речами о свободе - сытый шепот лавочников. История всегда пахнет пролитым кислым вином, порохом и старой кожей масонских фартуков, и глупо, почти неприлично требовать от нее девственной чистоты или логики. Люди наивно думают, что они выбирают свободу на баррикадах, но они лишь послушно пересаживаются из позолоченной кареты короля в грязную тележку палача, ведомые тонким, безжалостным расчетом тех, чьи имена никогда не будут напечатаны в утренних газетах. Граф едва заметно улыбнулся кончиками губ, заметив, как за соседним столиком молодой человек в потертом кафтане судорожно прячет под полу рукописный листок - история снова готовила свой привычный, кровавый балаган, и мечи в ночной тишине уже были остро наточены.
Известные люди все уже сказали до нас, оставив нам лишь сомнительное право комментировать их горькие озарения.
«История - это не хроника побед разума, а отчет о патологиях человеческой воли, упорно ищущей тирании под маской освобождения». - писал Аркадий Стругацкий. Трудное это занятие, скажу я вам, - держать в себе томительное недоумение, которое рвется наружу после каждой бессонной ночи, проведенной в компании старых книг. Однажды я заметил, что «Улитка на склоне» это ведь тоже никакой не фантастический абсурд и не сюрреалистический бред в духе Кафки, а гениальное и тем страшное пророчество о технологическом постапокалипсе.
В этом мире Лес превратился в гигантскую, сумасшедшую бионейросеть, а Управление на Скале в заклинивший, изолированный древний сервер, переживший глобальную катастрофу. Этот сервер продолжает крутить свои мертвые, зацикленные программы, выдавать сотрудникам зарплату чистым медом, слать невыполнимые директивы и имитировать строгую колониальную администрацию, давно и безвозвратно потеряв всякую связь с реальностью за стенами бункера.
А имя главного героя, Кандида как вам? Ведь это чистейшая, ничем не прикрытая отсылка на Вольтера, великого гуманиста XVIII века. Он вовремя понял, что любые Великие Идеологии и глобальные Проекты (будь то британский империализм, советский коммунистический эксперимент или эволюция искусственного интеллекта) всегда безжалостно перемалывают отдельную личность. Единственное спасение для мыслящего существа - полностью отказаться от масштабных иллюзий, взять в руки скальпель или лопату и просто «возделывать свой сад» на своем маленьком, Богом забытом клочке земли, защищая тех, кто слабее.
Вы только посмотрите, какая удивительная, почти мистическая триада выстроилась вокруг экранизаций этой повести, превратившись в идеальный хронотоп. Каждое кинозеркало отражало не столько вымышленный Арканар, сколько саму эпоху, его породившую, со всеми ее страхами, комплексами и надеждами.
Первая экранизация Петера Фляйшмана 1989 года (немецкая по духу, хоть и совместная)подарила нам дистиллированный продукт заката и распада советской империи.
Предперестроечное бурное время требовало внятного, пускай и немного плакатного, упрощенного антитоталитарного высказывания, одинаково понятного и на баррикадах в Москве, и в сытых городах Европы.
Сами Стругацкие эту картину действительно выделяли и любили, разглядев в ней крепкую приключенческую структуру и удачную попытку поговорить о гуманизме без лишнего, удушающего заумного эстетства.
Затем приходят свинцовые девяностые, растянувшиеся для режиссера Алексея Германа-старшего почти на полтора десятилетия мучительной работы, и рождают монументальный шедевр 2013 года. Его Арканар окунает зрителя в вязкую, хлюпающую, заплеванную галлюцинацию эпохи исторического безвременья, в физиологический ад из грязи и слизи, где несчастная интеллигенция захлебывается в имперском перегное, не в силах изменить ход истории.
И вот, наконец, наши дни: масштабный сериал на платформе Wink, о котором этой осенью так ожесточенно спорили все критики. Этот проект сделан по всем канонам цифрового нео-империализма и глобального стриминга: безупречный, дорогой визуал в духе вильнёвской «Дюны», космические станции под патронажем высокотехнологичных корпораций, семейные квесты и чистые воротнички. Это идеальное попадание в современность, которая панически боится сложной, неудобной философии и стыдливо прячет свои реальные политические страхи за безупречным, глянцевым голливудским фасадом.
В кругах современных кинематографистов и критиков, увлеченных эсхатологией - мрачным учением о конечных судьбах человеческого мира и цивилизаций, - сегодня часто сокрушаются, что Стругацких стали экранизировать слишком часто, превращая их тексты в бездушный коммерческий конвейер. Мол, зачем трогать то, что рождалось в муках как штучное, пророческое визионерство, зачем упрощать сложнейшие этические дилеммы до уровня подписочного контента?
В этом безудержном, жадном спросе на их наследие виден глубокий общественный регресс - опять душно поясню этот латинский термин, означающий движение вспять, возвращение к уже пройденным, архаичным формам сознания. Ведь настоящая, корневая фантастика всегда представляет из себя смелое рассуждение о будущем, мучительный поиск его нового, невиданного образа, попытку заглянуть далеко за горизонт технического прогресса. Мы же, вместо того чтобы конструировать грядущее, вместо того чтобы придумывать новые смыслы для XXI века, трусливо оборачиваемся назад, в безопасное прошлое, и бесконечно переснимаем авторов полувековой давности, неспособные родить ничего своего.
Да и какое там к черту «будущее», бог с ним, оставим его футурологам...
Будущее - это ведь всегда холодно, это чужое железо, бездушные алгоритмы и мертвые параграфы отчетов. А старая книжка Стругацких такая теплая, родная, с загнутыми, пожелтевшими от времени уголочками, пахнет пыльным дедовским диваном и маминым яблочным пирогом из далекого, безмятежного 1974 года. Мы ведь оттого и тычемся сегодня в эти бесконечные экранизации на экранах телефонов, как слепые, глупые щенки в подол уходящей на работу матери, что своего собственного образа завтрашнего дня у нас не осталось, совсем не осталось, одна пустота, выжженное поле и неоновые вывески микрокредитных организаций.
А тут еще этот новый, грядущий сериал по «Трудно быть богом» от Федора Бондарчука, о котором сейчас так шумно спорят в кинематографических кулуарах. Знаете, в этом глянцевом, до предела визуализированном подходе режиссера прочитывается забавная поколенческая инверсия — латинский термин, означающий переворачивание привычного порядка вещей. Если покойный Алексей Герман-старший десятилетиями месил в кадре арканарскую грязь, превращая повесть в затяжную, удушливую галлюцинацию позднего совка, то Дмитрий Тюрин, кажется, сделал прямо противоположное - превратил трагедию Руматы в высокобюджетную, неоколониальную космооперу с безупречным пластиком космолетов и голливудским размахом.
И здесь обнажается главная эстетическая проблема: ироничный, циничный постмодернизм нашей эпохи крайне трудно, почти со скрипом монтируется с глубокой исторической ретроспективой, которой дышал оригинал.
Мы настолько привыкли деконструировать смыслы, играть в бисер и эстетизировать пафос, что псевдогуманизм Антона на экране рискует превратиться в банальный, красивый крестовый поход «белого человека», где за клиповым монтажом и постмодернистской ухмылкой окончательно потеряется горький, предупреждающий шепот авторов.
Тюрин, конечно, сделал вещь смелую и невероятно сильную - подарил нам грандиозный, технологичный блокбастер с голливудским размахом и сложнейшими съемками в Иране. И здесь обнажается главная эстетическая победа создателей: авторам сериала удалось и деконструировать смыслы, и сохранить гуманистический стержень с опорой на современность. Картина выглядит и красивым крестовым походом, и глубоким, масштабным высказыванием, где за спецэффектами нет-нет да пробивается тот самый горький, предупреждающий шепот братьев-писателей.
Как вы считаете, возможен ли вообще сегодня откровенный исторический разговор в кино без этой навязчивой постмодернистской иронии, или наше время окончательно разучилось снимать чистую ретроспективу? Поделитесь своим мнением, и мы продолжим этот спор в комментариях.
Но все же кажется, что фантастика как высокое искусство умерла ровно тогда, когда из нее окончательно ушел трепетный страх перед Богом и тайной мироздания, а остался один лишь пошлый восторг перед мощностью новой видеокарты и качеством рендеринга.
Мне все время мерещится, что Стругацкие в свое время совершили великий, гениальный и невероятно горький литературный подлог: под видом далеких, вымышленных планет они с пугающей точностью описали сам Советский Союз. Они отчаянно пытались предупредить свою страну о том, что она слепо, шаг за шагом повторяет самые страшные, фатальные ошибки давно рухнувших западных и восточных империй.
Они буквально кричали со страниц своих повестей о том, что советская система, прикрываясь прогрессивными европейскими лозунгами Карла Маркса и гуманистическими идеалами, на деле незаметно для самой себя скатилась в дремучий, архаичный азиатский деспотизм. В систему, где отдельный человек - ничто, исторический мусор, а бюрократическая инструкция невидимого Управления - всё. Это была отчаянная, героическая попытка писателей вылечить наше общество от хронической исторической амнезии, но сытый, ленивый пациент предпочел просто переставить книжки на полке подальше и не заметить смертельного диагноза.
И сегодня мы пожинаем плоды этой слепоты, судорожно пытаясь разгадать их тексты заново.
Снег за окном повалил еще гуще, он ложится на старый деревянный подоконник ровным, тяжелым и абсолютно беззвучным слоем, постепенно стирая последние границы между моим замерзшим садом и пустой ночной дорогой. Я сижу в полной темноте, слушая тишину, и думаю: может быть, все эти частые, бесконечные экранизации — это просто наш последний, подсознательный способ расслышать наконец голос авторов сквозь оглушительный грохот современных спецэффектов?
Напишите в комментариях, если вам тоже становится не по себе от этих навязчивых исторических рифм, если вы тоже видите в старых советских книгах то, о чем сейчас предпочитают испуганно молчать школьные учебники. Как вам кажется, чья участь в этой системе координат в итоге страшнее - затеряться в пугающем биокоде Леса, как вольтеровский мудрец Кандид, возглавить мертвую, зацикленную колониальную администрацию на Скале, как несчастный Перец, или просто сидеть и беспомощно смотреть, как великую, сложную трагедию превращают в красивый цифровой блокбастер для вечернего просмотра?
Оставляю вас с этой сложной мыслью в глубокой тишине засыпающей, укрытой снегом деревни.
Пусть эта заснеженная ночь подарит вам долгожданный покой и пространство для собственных, медленных и честных выводов.
Если эта затянувшаяся дневниковая запись откликнулась в вашей душе, поделитесь своими мыслями в комментариях: какой мир братьев Стругацких, помимо истерзанного Арканара, сегодня больше всего нуждается в новом глубоком переосмыслении, и донесет ли до нового поколения лучше эти смыслы глянцевый голливудский аттракцион? О чем нам стоит поговорить в следующей записи - о мрачных тайнах «Града обреченного» или о пророческой сытости «Хищных вещей века»?
Мы используем файлы cookie для улучшения работы сайта. Оставаясь на сайте, вы соглашаетесь с условиями использования файлов cookies. Чтобы ознакомиться с Политикой обработки персональных данных и файлов cookie, нажмите здесь.
