Этика Метерлинка. О мудрости и судьбе

Вопросы философии и психологии. Год XXIV. Книга II (117) Март-апрель 1913 г.
Этика Метерлинка. – Хвостов Вениамин Михайлович (1868—1920)

III. Судьба
Люди склонны придавать очень большое значение в своей жизни судьбе или року, при чем они постоянно упрекают судьбы в жестокости и несправедливости. Как мы увидим, Метерлинк не отрицает аморальности судьбы. Но он считает, тем не менее, необходимым сделать несколько ограничительных оговорок по вопросу о значении внешнего фатума в нашем существовании. Общий смысл этих оговорок состоит в том, что, во-первых, упрекая судьбу в несправедливости к нам, мы часто сами оказываемся несправедливы к ней, представляя ей неправильный счет, во-вторых, мы очень склонны излишне преувеличивать вообще значение внешних событий нашей жизни.

...Мы очень заботливо отмечаем те бедствия, которые она нам посылает, не считаясь почти с посылаемым счастьем. „Если произошло какое-нибудь несчастие, то сбегается вся деревня, весь город; но если это – поцелуй, если луч красоты поразил наш взор, или луч любви освятил наше сердце, то никто не обращает внимания. И однако поцелуй может быть так же важен для радости, как рана важна для горя. Мы несправедливы, никогда не примешивая судьбу к счастию“.

Это отчасти объясняется тем, что в несчастиях мы все более одинаковы, чем в счастии, и чужое несчастие нам всегда почти понятно, тогда как чужого счастия мы иногда и оценить не можем. „Мы видим только несчастья мудреца, ибо мы все знаем, что такое несчастие; но мы не видим его счастия, так как нужно быть таким же мудрым как мудрец, и таким же справедливым, как справедливый, судьба которого взвешивается, чтобы понять его счастие... В счастии гораздо более неведомых земель, чем в несчастии; несчастие всегда говорит тем же голосом, а счастие делает меньше шума по мере того, как оно становится глубже“.

...При оценке событий мы слишком склонны упускать из вида, что та сила, с которой они на нас действуют, целиком зависит от того, как мы сами их принимаем.

IV. Мудрость
...
„Но расширение сознания должно быть желаемо только из-за все более и более высокого бессознательного, которое оно разоблачает; и на вершинах этого нового бессознательного находятся источники самой чистой мудрости... Мы никогда не выходим из бессознательного, но мы можем постоянно улучшать качество того бессознательного, которое нас омывает“.

...Мудрость есть единственное средство для человека стать независимым от судьбы. „По мере того, как мы становимся мудрыми, мы избавляемся от некоторых наших инстинктивных участей. Есть в каждом существе известное стремление к мудрости, которое может переработать в сознание большую часть случайностей его жизни. А то, что переработано в сознание, уже не принадлежит враждебным силам. Страдание, которое ваша душа переменила в нежность, в снисхождение или в терпеливые улыбки, есть страдание, которое уже не вернется без духовных украшений; ошибка или недостаток, на которые вы посмотрели прямо, есть ошибка и недостаток, которые не могут более вам вредить, и которые не могут более вредить другим. Существуют постоянные отношения между инстинктом и судьбой; они друг друга поддерживают и они бродят рука об руку вокруг невнимательного человека. Но всякое существо, которое умеет уменьшить в себе слепую силу инстинкта, уменьшает вокруг себя силу судьбы. Кажется, что оно создает нечто вроде убежища, неприкосновенного в меру его мудрости, и те, кто случайно проходит в освещенной зоне его приобретенного сознания, не должны бояться случая, пока они пребывают в этой зоне. Поместите Сократа или Иисуса Христа среди Атридов, – и Орестия не произойдет, пока они находятся во дворце Агамемнона; если бы они сидели на пороге жилища Иокасты, Эдип не подумал бы выколоть себе глаза. Есть несчастия, которых судьба не смеет предпринимать в присутствии души, которая более одного раза ее победила, и мудрец, который проходит, прерывает тысячу драм“. „Присутствие мудреца парализует судьбу; это настолько верно, что не существует, может быть, ни одной драмы, где являлся бы настоящий мудрец, а если таковой появляется, то события сами собою останавливаются раньше слез и крови. Не только нет драм между мудрецами, но очень редко возникает драма вокруг мудреца. Невозможно вообразить, чтобы трагическое событие развилось между существами, которые серьезно ознакомились со своей совестью, и герои больших трагедий обладают душами, которые они никогда не подвергали серьезному вопросу... Единственная драма мудреца находится в Федоне, в Прометее, в страданиях Христа, в убийстве Орфея или жертве Антигоны. Но, оставив в стороне эту драму, единственную драму мудрости, мы заметим, что трагические поэты очень редко осмеливаются позволить мудрецу хоть на момент показаться на сцене. Они боятся высокой души, так как события ее боятся“.

„Не достаточно вооружиться самыми высокими мыслями, чтобы одержать над ней победу, ибо судьба умеет высоким мыслям противопоставлять еще более высокие; но какая судьба могла когда-нибудь сопротивляться мыслям нежным, простым, добрым и честным? Единственный способ поработить судьбу состоит в том, чтобы делать противное тому злу, которое она хотела нас заставить сделать. Нет неотвратимой драмы... Не будем вмешивать судьбу туда, где мысль может еще обезоружить убийственные силы. Ей остается довольно хорошая часть. Я вновь нахожу царство судьбы в стене, которая падает мне на голову, в буре, которая ломает корабли, в эпидемии, поражающей тех, кого я люблю. Но она никогда не входит в душу человека, который ее не зовет“. „Над чем мы господствуем в нас самих, над этим мы господствуем во всех, кто к нам приближается. Возле справедливого образуется большой мирный круг, куда стрелы зла понемногу теряют привычку проходить. Моральные страдания, которые его постигают, не зависят больше от людей. Верно в буквальном смысле, что их злоба может заставить нас плакать только в тех областях, в которых мы еще не потеряли желания заставить плакать наших врагов. Если стрелы зависти заставляют нас еще страдать, то это потому, что мы сами могли бы еще пускать эти стрелы; если предательство вызывает у нас слезы, то это потому, что мы в себе еще имеем способность предательства. Нельзя ранить душу иначе, как наступательным оружием, которого она еще не бросила на великий костер любви“.

„Помимо физических страданий, существует ли страдание, которое могло бы нас коснуться иначе, как через наши мысли? А кто же доставляет нашим мыслям оружие, при помощи которого они на нас нападают или нас защищают? Люди мало страдают от самого страдания, но они страшно страдают от того, как они его принимают.“

„Это верно, что существа второго разряда не судят себя сами. И именно потому, что они отказываются себя судить, их судит случай. Они подчинены почти неизменной судьбе; ибо судьба может перемениться только после суда, который совершил над собой человек“.

„Все, что в нас не занято силами нашей души, немедленно занимается враждебной силой. Всякая пустота в сердце или интеллекте становится резервуаром фатальных воздействий“.

„Будем осторожны: для большинства людей можно представить только один настоящий рок; он сказал бы им: „начиная с этого дня, твоя да более не может укрепляться и не будет расти“. Но разве рок имеет право так нам говорить?“

„Разум и любовь сперва отчаянно борются в подымающейся душе, но мудрость рождается из мира, который в конце-концов устанавливается между любовью и разумом. И этот мир тем более глубок, чем больше разум уступит прав любви“.

Другие статьи в литературном дневнике:

• 01.05.2026. Этика Метерлинка. О мудрости и судьбе