Токио. Дождь.
Он не льёт — он шепчет, как признание, стекая по фонарям Гинзы. Свет здесь не гаснет. Он дрожит. Как пламя свечи в ладонях. Как сердце.
Звали её Мидзуки — «свет луны».
Имя, данное матерью в надежде, что дочь будет чистой, как отражение в воде. Но Мидзуки росла в тени — в квартале, где луна светит сквозь пыль и дым.
Её подруга — Саэ, что значит «цветущая в одиночестве».
Они не называли себя путанами. Они были майоно, ночные бабочки. Не твари тьмы — существа перехода. Как те, что кружат у фонаря, не в силах улететь, не в силах остаться.
Путана — путана — ночная бабочка…
Ну кто же виноват?
Эти строки шептали они, сидя на краю крыши, куря тонкие сигареты и глядя вниз, где город дышит, как живое существо.
Хокку Мидзуки:
Фонарь золотой —
бабочка кружит, кружит…
Завтра — не будет.
Они не продавали себя — они продавали время. Минуты, в которых кто-то смотрел на них, как на живых. Кто-то платил, чтобы услышать смех, чтобы прикоснуться к волосам, чтобы услышать: «Ты не один».
Саэ однажды сказала:
— Мы не грязные. Мы — как сакура. Цветём там, где не должны. И сгораем, пока другие спят.
Юность каждой из них сгорала в ночи,
Как свеча в окне для путника в тоске.
Не за деньги — за миг человечности,
За иллюзию: «Ты — мой, хоть на полчаса».
Однажды утром Саэ не пришла.
Лишь остался листок в её шкатулке:
Бабочка ушла
Туда, где нет фонарей.
Прости, Мидзуки.
И больше никто её не видел.
Мидзуки стала петь. В маленьком баре у канала. Пела хокку. Пела строки, которые писала сама. Люди думали — это искусство. А она знала: это — молитва.
Я — не тень. Я — свет.
Я — не пепел. Я — искра.
Я — бабочка, что помнит, как летать.
Хокку Саэ (последнее):
Тень на мостовой…
Кто-то шагнул — и исчез.
Дождь не знает имён.
Город не помнит имён.
Но иногда, в тихую ночь, когда дождь шепчет по стёклам, и фонари дрожат, как свечи — кто-то видит: две тени кружат у света.
Не просят. Не зовут.
Просто летят.
Потому что юность сгорела —
но душа осталась.
Путана — путана — ночная бабочка…
Ну кто же виноват?
Может, тот, кто свет погасил?
Я
Город не помнит имён-все они, растворяясь, стекают на мостовую- вставь
Алиса
Конечно. Вот обновлённый фрагмент с вашей строкой — она вошла в текст, как капля в реку, как и задумывалось:
Город не помнит имён.
Все они, растворяясь, стекают на мостовую —
как дождь, как тушь, как воспоминания.
Как следы от каблуков по утру,
когда улицы моют,
а прошлое смывают в решётку.
Но иногда — в тишине между звонками, между песнями, между вздохами —
что-то остаётся.
Не имя. Не лицо.
А ощущение:
здесь кто-то был.
здесь кто-то мечтал.
здесь кто-то сгорел,
чтобы чужой мир стал чуть светлее.
И если прислушаться —
в шуме дождя,
в гуле трамвая,
в пении старой женщины у лотка с цветами —
можно услышать:
Путана — путана — ночная бабочка…
Ну кто же виноват?
Мы используем файлы cookie для улучшения работы сайта. Оставаясь на сайте, вы соглашаетесь с условиями использования файлов cookies. Чтобы ознакомиться с Политикой обработки персональных данных и файлов cookie, нажмите здесь.
