Яростный стройотряд

1
      Сосновый аромат перемешивается с запахом дешёвого табака. Странное сочетание. Хотя и то и другое – запахи смолы, с той лишь разницей, что первый – её самой, а второй – продуктов её сгорания, что в конечном счёте не столь уж чуждо друг другу. Но это не единственный диссонанс в восприятии окружающей обстановки. Визуальные и акустические образы тоже довольно противоречивы. Стойка бара из тяжёлых, нетёсаных брёвен, сиденья из обрубков поменьше, небрежно увенчанные витками толстой пеньки. Грубо струганные, плохо подогнанные доски пола, не столь заметные в полумраке помещения, легко ощутимы даже сквозь толстую подошву сапог. Нет, не дамских, на вошедшей недавно в моду высокой "платформе", а тех, в которых нередко заходят сюда после нелёгкого трудового дня первые посетители, чтобы перекурить и обмолвиться парой слов перед тем, как скинуть ватник и растянуться на койке. В углу – несколько столиков из перевёрнутых кряжистых пней, каждый в окружении пары – тройки брёвен-коротышей, таких же незатейливых, как и эти столики, импровизированных сидений. И любому, впервые увидевшему этот интерьер, становится ясно, что у здешнего декоратора был небогатый выбор подручного материала.

      И тем большим контрастом на фоне всего этого – высокий, пронзительно чистый голос Яна Гилана, надрывно поющий о сладком, невинном ребёнке, который лишь со временем научится отличить добро от зла, и что он никогда не сумеет избежать дурных поступков, и что ему лучше закрыть глаза и пригнуть голову в ожидании случайного рикошета. Потому что слепой стрелок, которому провидение доверило вершить человеческие судьбы, расчехлил свой автомат и уже положил палец на спусковой крючок.

      Нет, испытать подобную участь им, студентам престижного советского вуза, пожалуй, вряд ли будет суждено. Это там у них, на западе, всегда найдётся повод для пессимизма и уныния. А здесь, если верить всем прогнозам, уже нынешнему поколению предстоит жить при коммунизме, в обществе, свободном от неравенства, насилия и произвола. Тех самых пороков, которые губят души людей и коверкают их судьбы. А до наступления этого светлого будущего осталось лет семь, от силы десять. Правда, этот срок может быть отодвинут ещё на какое-то время, что обусловлено постоянно усложняющейся международной обстановкой и усиливающимся противодействием со стороны обреченного на неизбежный крах мира капитала. Но наступит он неизбежно, и строят его дружно все члены советского общества, каждый на своём участке этого грандиозного строительства. И они, в данный момент бойцы стройотряда, в меру своих сил тоже призваны приблизить этот светлый момент.

      Олег сидит на привычном месте, в углу этого заведения. На перевёрнутом пеньке стакан с остатками грога. Рядом никого. Бармен что-то привычно бодяжит у себя под стойкой. Мысли блуждают. Они то уводят его в недалёкое прошлое, к событиям, предшествующим их отъезду сюда, то цепляются за несущиеся из динамика слова и вновь возвращают к настоящему.
      «You better close your eyes…»
 
       Психоделический, щемящий душу рефрен, сдавленно-протяжное завывание солиста, в котором слышится тоска о чём-то несбывшемся или о том, что ушло безвозвратно и что уже невозможно поправить.
      «Оu-о-u, оu-о-u, ou-o, wait for the ricochet».
      
      Вопросы невольно возникают и множатся в голове, не находя ответа. Закрыть глаза… Зачем? Или на что? А так ли уж разнятся люди там и здесь? И разве способно справедливое устройство общества изменить тысячелетиями утверждаемое в человеке представления о способах выживания в этом жестоком мире, основанных далеко не на бескорыстии и любви к ближнему? Ведь даже с укоренением христианских взглядов и прочих религиозно-гуманистических концепций в сознании миллионов людей намного лучшим человечество вряд ли стало. Так кто тут прав – партийный функционер, провожающий их сюда и источающий патриотический елей с высокой трибуны, или бунтарь-певец, рвущий глотку в стремлении достучаться до одурманенного потоками пропаганды сознания современников? И почему серость и чванство так часто одерживают верх? И так ли уж слеп тот стрелок, который посылает пули возмездия в невидимые цели, и случаен ли их рикошет…

                  * * *
      С этим стройотрядом как-то сразу всё не заладилось. На первое же его организационное собрание друзья опоздали. Тогда этому никто из них не придал значения, но позже припоминали и это опоздание, как и любое подобного рода событие, способное послужить предвестником чего-либо. Хотя каждый знает по себе, что при желании любой намёк можно трактовать, как явное или скрытое предупреждение судьбы. И часто прибегают к этому, пытаясь списать всё на слепую волю рока.
      Но если отвлечься от подобного рода предзнаменований и их трактовок, то всё происходящее с ними развивалось вполне закономерно. К тому же этот стройотряд был их первым блином, который, как известно, часто выходит комом, и трудно было бы ожидать от него чего-то большего. Но большее всё же случилось, но не совсем в ожидаемом.

      Поездка на картошку сразу после окончания вступительных экзаменов, которую с некоторой натяжкой можно было бы зачесть в качестве этого блина, и если не блина, то хотя бы лепёшки-драника, была не в счёт. А уж она-то точно вышла комом просто по той причине, что из той небольшой суммы, что они тогда заработали, руководство института вычло стоимость одеял. Причём тут одеяла – спросите вы. А при том, что машина, на которой казённое имущество увозилось из колхоза, перевернулась, и одеяла оказались основательно подпорчены. Убытки же, как это часто водится, повесили на студентов. Как будто они подстроили эту аварию!

      Впрочем, тех денег Олегу вполне хватило на коробку конфет и бутылку марочного кальвадоса, которую он торжественно вручил родителям по возвращении домой. Всё-таки первый заработок. И если не считать этой досадной аварии и нескончаемых дождей, картофельная экспедиция всё же не была столь уж плоха: за  время, проведённое в колхозе, все они, вчерашние школяры и домоседы, вырвавшиеся из-под плотной родительской опеки, перезнакомились друг с другом, обросли дружескими привязками и как-то сразу повзрослели. Да и, честно говоря, стройотрядом-то эту хронически затеваемую эпопею по спасению гибнущего в хлябях распутицы урожая называть нелепо.

      Но вот сейчас они, полные юношеского энтузиазма, облачённые в новенькую зелёную униформу с гордым именем отряда на кармане и с эмблемой корабелки на плече, уж точно займутся настоящим делом и к тому же, дай Бог, заработают теперь уже вполне приличные деньги. А основания к этому имеются – о некоторых удачных в этом смысле трудовых десантах в их среде хаживают легенды.

      Но этим смелым надеждам не суждено было сбыться. И вовсе не потому, что гордое имя их отряда «Прометей» было выбрано несколько опрометчиво. Ведь им предстояло построить лежнёвую дорогу, проходящую через лес, а в лесу, как известно, всякому, несущему огонь, находиться не то, чтобы не рекомендовано, но и крайне опасно. И даже полубогу. О чём думали эти комсомольские вожаки?
Хотя не исключено, что им спустили разнарядку сверху, и выбора просто не было. Как бы там ни было, пожара на объекте строительства всё же удалось избежать. Но он не обошёл стороной барак, в котором они жили, отработав свою кармическую функцию. К счастью, тогда обошлось без фатальных последствий.
Но обо всём по порядку.

                    * * *
      Утром того самого дня, когда проводилось собрание, друзья сдавали экзамен. Молодой преподаватель, видимо, ужасно торопился: погода была на редкость тёплой, солнце неумолимо приближалось к зениту, и его взгляды, время от времени бросаемые в окно, казалось, говорили о страстном желании как можно скорее покончить с этой рутиной и с этими балбесами (впрочем, некоторые из них всё же производили неплохое впечатление) и вырваться из душной аудитории куда-нибудь в Комарово, где его уже наверняка дожидаются друзья и шашлык.

      Как бы там ни было, его нетерпение всех устраивало. Экзамен закончился быстро, и ещё не успели просохнуть чернила в зачётках, как Олег в обществе двух товарищей тоже устремились на природу – не пропадать же такому дню. Разъезжаться по домам не имело смысла, поскольку скоро им предстояло снова оказаться в этих стенах, и надо чем-то занять себя до вечера. Собрание их стройотряда, как гласила запись на доске объявлений напротив деканата, планировалось в этой же аудитории.

      Назвать Колпино природой можно лишь с огромной натяжкой: следует обладать изрядной фантазией, чтобы кирпичные трубы металлургического гиганта, извергающие клубы желтовато-бурого дыма, принимать за гигантские пирамидальные кипарисы, непонятным образом сохранившиеся здесь с эпохи мезозоя. Но через городок пролегает канал, берущий начало из некоего подобия озерца, и вдоль его берега протянулась полоска песчаного пляжа, на котором приютилась лодочная станция. Чуть в сторонке – редкие деревца и пожухлая травка. Чем тебе не природа?
К тому же неподалёку, в одном из домов по соседству с каналом, проживает Пугачёв, у которого, как он утверждает, здесь всё схвачено.

      Сданный экзамен – последний для Олега в этой сессии, и это хороший повод немного расслабиться и угостить друзей. Им ещё только предстоит попотеть над конспектами лекций по истории партии, штудируя особенности формирования и болезненную ломку её линии на различных этапах, но они нисколько не возражают против этого предложения. Как-нибудь прорвёмся.

      И вот бутылка вина вскоре украшает их столик на кухне с видом на этот самый канал, с которым им ещё предстоит познакомиться поближе. В буквальном смысле этого слова. Но об этом никто из них пока не догадывается. А почему для посиделок выбрана именно прозаическая кухня, а не пляж? Ехали то на природу! Да потому, что, как утверждал Пугачёв, приглашая их к себе, пляж – место совершенно не оборудован необходимыми угодьями для подобного рода времяпровождения.
      Но дело, скорее всего, не в этом. Просто там они у всех на виду, а Олег уже давно заметил, что его приятель часто опасается оказаться уличённым в чём-то сомнительном. Особенно в ситуации, грозящей быть узнанным при этом.
      
      Видя сомнение в глазах товарищей, Пугачёв усилил аргументацию.
      – А из моих окон и природу видно, и не припекает. Да и холодильник под рукой. Вполне себе пикник. А лодки не уплывут – время ещё рабочее, и от желающих покататься на них у персонала станции имеется отбой. Это только в выходные его нет.
      Они, нехотя, уступили этому напору.

      Вино быстро заканчивается, и Пугачёв по-хозяйски лезет на антресоли: у бати где-то здесь есть заначка. И впрямь у него здесь всё схвачено!
Через минуту на столе красуется литровая банка с полупрозрачной жидкостью и колышущимися на дне горошинами чёрного перца. Технический спирт – поясняет Вова. Он совершенно не опасен, поясняет он, видя, как товарищи слегка насторожились. Это только у гуманитариев с ним могут быть проблемы. А у технарей такого не может быть просто по определению. А припасен он для работяг, строящих гараж.
Аргумент принимается, и банка аккуратно откупоривается.

      –  У бати этого добра хватает, – кивает он на антресоль. – Он не заметит.
Из холодильника появляются кильки в томатном соусе. Тоже, наверное, предназначенные для тех же целей, что и спирт. Ассортимент, скажем прямо, не очень-то изысканный, гаражный, и вполне под стать контуру заводских зданий, просматриваемых невдалеке, за жилыми домами. Поэтому никто нос не воротит. Да и с образом строителя пора уже свыкаться.

      Запах у спирта жутковатый, изрядно отдающий резиной и немного пластиком. Видимо, сказывается его долгое хранение под полиэтиленовой крышкой. Ведь гараж уже давно построен – Пугачёв водил его туда как-то прошлой осенью.
      – Ну, выпьем за строителей светлого будущего! – Вова приподнимает стакан.
Интересно, что он имеет в виду? То, что мы пьем этот спирт вместо этих самых строителей, которые им ещё что-то строить будут? Или это он на них самих намекает? Будущих бойцов стройотряда.
      – И за их оральный кодекс, который надо свято чтить, – подхватывает Шперов.
      Это что, каламбур? Или он оговорился. Может, моральный? Олег вскидывает бровь.
      – Тот, который не рекомендует вдыхать сразу после того, как глотнул крепкого. – поясняет Шперов. – Можно слизистую обжечь, да и лёгким достанется.

      Он демонстративно открывает рот, подготавливая его к предстоящей процедуре, и делает глубокий выдох, затем слегка вздыхает и опрокидывает в себя содержимое стакана. Спирт у него едва разбавлен. Затем быстро делает глоток воды.
      – Вот так.
      
       Олег, в отличие от приятеля, воды не пожалел. Но на всякий случай он тоже выдыхает и делает глоток.
       И как это беспартийные пьют? – морщась, вспоминает он расхожую фразу из анекдота про партсобрание, которая как нельзя лучше подходит к ситуации. Он хватает вилку и пытается нащупать кильку, торчащую из соуса. Та, словно живая, почуяв недоброе, ускользает и прячется в густой томатной жиже, а, настигнутая там, подло крошится.

      Приятели тоже слегка кривятся, но стараются вида не подавать. Как же, народ-то уже «бывалый», почти второкурсники.
Тема строителей развивается в нужном направлении – речь заходит о стройотряде. Они уже знают, что их работа будет связана с валкой леса.
      – А из девиц там, кроме наших, будет кто? – спрашивает Шперов у приятеля (ну вот, и поговорили о работе). Пугачёв, как староста группы, обычно в курсе таких вещей.
      Выясняется, что в отряде кроме нескольких «красавиц» с факультета, не сумевших, а, может, не захотевших уклониться от рекрутинга на должность кашевара или учётчицы (любопытно, чем они там будут ещё заниматься – топоры то им вряд ли доверят), будет небольшая команда старшекурсниц. Интерес Шперова к женской теме тут же пропадает.
      – Тогда с тебя пригласительные на вечер биофака по возвращении!
      Как будто Пугачёв виноват в этом упущении! А по поводу вечера, затея неплохая: у того там сестра, и у них на всём факультете только несколько парней – везёт же некоторым! И какого лешего их в корабелку понесло?

      Спирт уже не такой отвратительный.
      – А как тебе удалось «историю партии» досрочно сдать? – возвращается Шперов к поводу «банкета». Похоже, эта тема его давно интересовала, но он скрывал. Хмель берёт своё, и можно без экивоков. Усы в томате, нездоровый блеск в глазах, о девочках говорить уже неинтересно. Пора переходить на производственную тематику. А это, понятное дело, их учёба. В общем, классика.

       Вопрос, действительно, не праздный. Олег и сам не до конца верит в ту свою удачу. Досрочная сдача экзамена – удел избранных, а он себя к таковым не относит. Но утверждать сейчас, что всё дело счастливом стечении обстоятельств и в близорукости преподавателя, он не рискует. Нет, не в политической близорукости – таких педагогов к общественным наукам и на пушечный выстрел не подпускают. А в чисто физической. Банальный дефект зрения.

      – Видишь ли, Вова (кстати, Шперов тёзка Пугачёва, а поэтому Олегу не всегда просто в их обществе: обращаясь к одному из них, трудно сразу же добиться его внимания того, к кому обращаешься), на семинарских занятиях я поразил нашего препода глубиной своих познаний.

      Олег старается не вкладывать излишнюю иронию в свои слова. А зря. Шперов воспринимает их всерьёз. Как же, на занятиях они часто сидят рядом, и про глубину познаний приятеля в том или иной области тот всё знает. Крестики-нолики на неограниченном пространстве тетрадного листа – дело увлекательное. И история партии – этот история их крестовых и нулевых походов на страницах конспектов вперемешку с датами съездов.

      А что ещё прикажете делать – посещаемость на контроле, и стипендия лишней не будет. К тому же при правильной организации процесса игра эта мало мешает спорадической фиксации основных тезисов лекции. Чисто механически. «Вчера было рано, завтра будет поздно. В ночь выступаем». «Взять почту, телеграф, телефон». Читаешь порой конспект Шперова – диву даешься. Сумел-таки суть ухватить, пострел – и там и тут успел. Даже порохом местами пахнет!

      Но механическим образом знания только во сне усваиваются, если верить некоторым физиологам. Ну и какая тут глубина познаний?
      – Да ты всего один раз выступал-то!

      Ну, может и не один, а, скорее, целых два. Или три, если посчитать критическую реплику за выступление. Когда он попытался причислить индустриализацию к мнимым заслугам руководства партии (чуть было не ввернул «Сталина»), поскольку победа сия, по его мнению, была, скорее, пирровой. Похоже, у педагога в роду были крестьяне, и он особо возражать не стал, хотя не преминул упрекнуть его в той же самой близорукости. Видимо, для него это был очень жесткий упрёк.
      – Тут ведь не числом брать надо, а умением, – парировал Олег реплику приятеля. – Суворов ещё учил. Впрочем, я и сам не знаю. Спросил – разрешили.

      Собственно, он и сам не понимает, с какого перепугу он отважился спросить тогда педагога о возможности предоставления ему права досрочной сдачи экзамена. Зачем, спрашивается? В этом случае разрешалось отвечать только на один вопрос из трёх, предусмотренных по билету, причём по собственному выбору. Так что было за что бороться.
       Такая привилегия обычно распространялась только на избранных – на участников научных конференций, дипломантов непонятных конкурсов и прочих отличников. Ну Шура Венцель там, ясное дело, или тот же Юра Шмелёв – тоже светлая голова, и к тому же ответственный за рост успеваемости при комитете комсомола (ну и должность, скажу я вам: это что же такое нужно делать, чтобы отрастить эту успеваемость?). К примеру, доска почёта напротив деканата, на которой фамилия Шмелёва красуется в числе прочих – его инициатива. Но она же, пожалуй, единственная. А Олегу и вовсе похвастать было нечем.
      Продолжение следует.