Короткими перебежками

10 глава

Как кстати были  эти послеобеденные часы отдыха и сна:  сиесты, пересыпа,  привала!
- Нет, но это даже навскидку глянуть, - любил считать Оглоблин, - если я прихожу на камбуз, положим, к шести утра – до часу дня это уже семь часов работы без перекура: это уже почти рабочий день!  А я ведь сплошь и рядом прихожу раньше – и в пять, и в половине пятого утра… Поэтому – пересып обязательно нужен! И я всегда говорю: «Я кемарю после обеда не потому, что лентяй – мне нужно набраться сил для работы во второй половине дня».
И вправду! Затвор передёрнуть.
И ему бы поспешать, как только возможность покинуть своё рабочее место выпала – бежать безоглядно на эти несчастные два – три часа отдыха, наскоро сполоснуться, да поспать успеть. Но Оглоблин так панически бежать с поля боя не мог. Он степенно заваривал себе чай, отрезал ломтик лимона, и заперев – таки камбуз либо дав на то указание припозднившемуся стюарду, и уж тогда ковылял в каюту – невольно и непременно проливая при этом чай на палубу и на трап.
Открыв свою каюту, включал ноутбук на каком-то давно выбранном фильме и искал определённый, сотни раз уже виденный и знаемый наизусть, фрагмент: «Сейчас, его гляну, и в душ, да спать!».
Но куда там – желанный эпизод рождался из предыдущего действия – надо ж было посмотреть! – и переходил в продолжение – как хоть одним глазком не глянуть, чем дело кончилось?.. В общем, просидев минут сорок у каютного кинотеатра, Оглоблин только и вставал – если напоследок еще за другие фильмы не цеплялся!
Надо сказать, что фильм, на который западал вдруг Оглоблин, он мог смотреть по неделе – другой. Жучил один и тот же без устали. Вспоминая потом за работой на камбузе, раскладывая по сценам, мысленно цитируя диалоги, что знал уж наизусть. Иногда  закрутив наконец новый  всё же возвращался на эпизод – другой предыдущего синема.
В этом рейсе он уже до дыр засмотрел  «Менялы», «Не будите спящую собаку». И теперь вот насел на «Берегись автомобиля»: «Пусть все слышат – это моя дача!». Да, дорогой читатель: именно в отечественном, по преимуществу советском кинематографе черпал Оглоблин пищу для ума и радость для души: никакой, как он говорил, «голливудчины»!
- Что эта нация может мудрого и нового сказать – им всего-то триста с лишним лет от роду. Как младенцы несуразные пред мудростью и гармонией античного искусства, что живет уже много тысячелетий. Вот и пыжатся – тужатся, громоздят какие-то нелепые лжеистины, вот и пережевывают  по десятому разу классические сюжеты!
При всей той категоричности, отдавал Оглоблин должное и иным заокеанским фильмам – если они того стоили. Особенно  – второй половины восьмидесятых: «Тогда сам мир добрее был!». А уж «Отпетые мошенники» знал наизусть, и частенько изображал случайным зрителям в лицах.
В общем, затягивал нашего кока экран дневного фильма! Так, что он частенько засыпал в удобном кресле своего кинотеатра, пока не случалось встрепенуться, теряя равновесие  то ли под крен, то ли под экшн нежданно навалившейся  дрёмы,  и не ухватившись в последний момент руками за стол, или даже край койки, зачастую опрокидывая при том чашку с недопитым, остывшим чаем.
Признаться, пару – тройку раз этого не удавалось, и тогда падение переходило в свободное: Оглоблин грохался прямо на железную палубу.
И хоть до окончания обеденного перерыва – пересыпа, как правило, оставалось уже меньше часа, покаянный кок стягивал с верёвки, что тянулась у подволока (потолка) каюты, банное полотенце и спешил в душ – ополоснуться перед сном было делом обязательным и блаженным. Бодрые струи воды смывали усталость и накипь честно отработанной половины рабочего дня, заряжая тело новой бодростью и энергией.
Оглоблин никогда не размывался под горячим душем до четверти часа, чем грешили здесь сплошь и рядом. Ему хватало трёх - четырёх минут – по-армейски собранно и быстро: чего зря драгоценную воду лить!
И не успевали те живительные капли влаги высохнуть не коже кока, как тот уже храпел в своей койке – засыпал Оглоблин, едва буйная его головушка касалась подушки.