Сопричастность

Стрекоза пролетела мимо моего уха куда-то туда, за двор. И я посмотрел вослед.
На той стороне улицы к небу тянулся дух дворовой печи, синий, как дым ладана.
Воздух на пустыре горел. Он будто распух от вечернего солнца и вобрал в себя живые былинки, вечно снующие в невесомости — все эти пушинки одуванчиков, облака мошкары и просто неопределенные блуждающие блики в непрозрачном оранжевом воздухе. Может, отблески ангельских крыльев.
Я ловил этот звон оттенков из-под виноградного навеса, и запоздалые пчёлы гудели надо мною, упиваясь сладостью августа. И пахло вином, горячим хлебом и слезами.
Я шагнул к крестчатым воротам, взялся рукой за шершавую доску оборки. Теплую, щекотную, шепчущую что-то живое, если провести по ней рукою.
По дороге носилась детвора: играли пляжным мячиком, за которым гонялся восторженно-тявкающий щенок. Визжали, смеялись. А старушки в ситцевых платочках молча следили за ними со своей скамьи, до смешного одновременно воротя головами вслед за мячом. Как котята.
Ласточки со всего лету ныряли в синюю придорожную прохладу, проносились мимо них. А оттуда вверх, под самое небо. Там висели щедрые на золото облака и не двигались никуда.
Я усмехнулся и вздрогнул, услышав себя во всём этом.
Диагноз не подтвердился. Я буду жить. Может, даже долго.
И теперь я бесцельно стоял в центре необъятного пространства: линия горизонта казалась отсюда высоким, замкнутым в круг краем огромной чаши, в которой плескалось живое.
И я в середине. Там, под клубящимся благорастворением воздухов.
Мне захотелось пить. Но я не мог вернуться в дом и оборвать всё это. Я просто втянул полную душу густого воздуха вместе с ласточками, гудением бражника над клумбой и неуместной в вечере стрекозой.
И выдохнул что-то своё. Тоже густое, светлое и горячее. Как после причастия.