Два часа до обеда

ДВА ЧАСА ДО ОБЕДА

Вначале был запах. Он поднимался, словно дым курений, густой, тяжелый и заполняющий все мое существо, от всего, что меня окружало – от стен, крашеных в ядовитый цвет гнилой фисташки, от далекого, словно небосвод потолка, с которого по углам свисала, подобно нелепой серой мишуре, древняя, как мир, паутина, от кафельного пола, бывшего когда-то ослепительно белым, а теперь превращенного сотнями грязных сапог в нечто серо-коричневое, местами растрескавшееся и разбитое, от бурой половой тряпки, обросшей чужими волосами и обрывками чеков, от моих собственных рук, сжимавших тощую заскорузлую швабру с этой самой тряпкой, - даже от них исходил этот неистребимый, узнаваемый и вполне земной аромат.
До обеда оставалось долгих два часа. Ужасно ныла спина. Сиротливый вентилятор с погнутой лопастью издевательски ухал над моей головой, ленивыми волнами разгоняя тяжелый воздух. Я кинула взгляд на мясника Васю, ловко орудовавшего огромным остро заточенным топором, и подумала о том, как скверно, должно быть, пахнут его руки, ежечасно шесть дней в неделю общающиеся с  филеями, шейками, окороками, седлышками и ребрышками.
Всего пару недель назад все вышеперечисленное мнилось мне сказочными яствами, покрытыми хрустящей золотистой корочкой и лежащими на огромной фарфоровой тарелке, величиной с велосипедное колесо, расписанной хвостатыми райскими птицами и орхидеями. А сейчас, стоило мне поднять голову, оторвавшись от размазывания по полу февральской слякоти, оставленной  ботами очередного покупателя, взгляд мой упирался в кособокий зеленый щиток, висящий на стене за прилавком, с наклеенной на него пыльной картонкой, которая, верно, должна была изображать то, что остается от коровы после того, как кто-то неведомый решает, что путь ее лежит в наши ненасытные желудки. Уродливая геометрическая фигурка была разделена кривыми белыми линиями на восемь пронумерованных кусочков.
Вяло помахивая шваброй с болтающейся на ней дерюжкой, и тем самым создавая видимость работы, я потихоньку передвигалась от одного прилавка к другому. Аквариумы стеклянных витрин с прилипшей к ним разношерстной публикой один за другим проплывали мимо меня. Прилавки обманывали глаз своей заискивающей полированностью, но я - то видела их обратную сторону, невидимую для покупателей – грубую и выщербленную.
- Вася, Ваааасяааа! Опять нестандартно рубишь! – занудный тягучий голос продавца 1-й категории, тучной  пожилой дамы Олимпиады Ивановны вновь заставил меня обратить взгляд на мясника. Я увидела, как на фоне фиолетовых Олимпиадиных кудрей сверкнул его левый глаз, похожий на кусочек светлого янтаря (правый глаз у Васи был больной, прищуренный, поэтому не сверкал). Вася высвободил топор из плена огромной колоды, охваченной потемневшим от времени жестяным обручем и сделал вид, будто собирается продемонстрировать свое мастерство на Олимпиаде, которая тут же с визгом откатилась за только что прибывшие ящики с куриными окорочками. Девушки-продавщицы за соседними прилавками немедленно залились звонким смехом. Очередь у мясного прилавка оторвалась от разглядывания витрин, словно проснулась, завертела головами.
- Что там? Что принесли?
- Филей третьесортный, - вполголоса пошутил мясник, вытирая руки о серый холщовый фартук, и, обернувшись ко мне, нарочно громко позвал: - Мотя! Давай, прибери тут.
Я послушалась, хоть и побаивалась мясника. Мне думалось, что он происходит из какого-то древнего зловещего рода, мужская половина которого по традиции избирала своей профессией палачество, а в наш гуманный век не нашла себе иного применения, чем рубить мясо в продуктовых магазинах. Вблизи он казался мне еще страшнее: глаза у него были почти желтого цвета; когда он трудился, я видела перед собой свирепого циклопа с горящим оком, лицо его принимало такое зверское выражение, что у меня как-то сразу начинало неприятно колотиться сердце.  Топор  отбивал четкий ритм: «Тюк! Тюк! Тюк!», в воздух летели темные брызги.
Мясник посторонился, дав мне пройти, а потом и вовсе вышел на улицу покурить. Через стеклянную входную дверь видно было яркие клубы дыма,  танцующие в солнечном свете.
Я терла пол вокруг колоды, попутно рассматривая зазубрины на ее поверхности и пытаясь понять, из какого дерева она может быть сделана, такая огромная и прочная. Я в детстве слышала что-то про железное дерево, которое растет в Африке и из которого дикие бушмены до сих пор делают настоящие топоры. Наверное, куском именно такого дерева и была Васина колода, потому что другое дерево вряд ли смогло бы выдержать ежедневную схватку с острой сталью. А еще она будила во мне леденящие кровь ассоциации со своей старшей сестрой, настоящей палаческой плахой.
За колодой, в нише, чернели квадратные дверцы лифта, время от времени доставлявшего здоровенные куски туш в торговый зал из подвала. Случалось это обыкновенно дважды в течение дня. На стене начинал трещать звонок, в который кто-то предусмотрительно засунул бумажку, внизу что-то грохотало и гудело, перебивая монотонное ворчанье вентилятора, потом  - «ба-бах!» – лифт останавливался, черные дверцы вздрагивали и над ними загоралась и мигала большая красная лампа в черном решетчатом каркасе, похожем на авоську. Вася лязгал засовом, торжественно открывал дверцы и одним махом перетаскивал поданное на свою колоду. Очередь поднимала головы и обращала тревожные взгляды к вожделенному продукту, словно стая голодных волков. Сразу поднималось какое-то волнение, все начинали толкаться и переругиваться. Наша постоянная покупательница, бабуля в ватном пальто и платке, по цвету и текстуре поразительно напоминавшем мою половую тряпку, неожиданно обнаруживала в себе несвойственную ее почтенным годам резвость и, размахивая клюшкой, с боем пробиралась сквозь толпу в первые ряды. Сумка на колесах, ее постоянная спутница, подпрыгивала на чьих-то обросших солью сапогах. Очередь каркала дурными вороньими голосами, но старушку все-таки пропускала – к ручке клюки та прижимала большим распухшим пальцем красную ветеранскую «корочку». Эта сцена повторялась изо дня в день, и я сначала никак не могла понять, почему старушка не подходит сразу, а ждет до последнего, а потом как-то я оказалась за прилавком и увидела ее лицо. Круглые очки в роговой оправе увеличивали ее темные живые глаза до невероятных размеров, делая ее похожей на большую любопытную креветку. Когда старушка добралась, наконец, до прилавка, она взглянула на меня и я увидела, что глаза ее смеются, глаза ее счастливы, хоть лицо и выражает крайнее смущение. Я с горечью подумала о том, что когда-нибудь и мне не останется ничего, способного утешить меня в старости, кроме ежедневного размахивания ветеранским удостоверением из принципа.
Я задумалась, а тем временем лифт громыхнул и замелькала красная лампа.
- Вася, мясо! – снова загнусавила Олимпиада Ивановна, мясник бросил окурок и поспешил занять свое место. Меня он снова выпроводил в зал. Там под дверью, сказал он, разлилось настоящее море.
Я машинально собирала тряпкой черную жижу, прислушиваясь к  разговорам посетителей. Полная женщина в ангорском берете и шубе из искусственного меха складывала пятаки в маленькую ладошку своего сына:
- Вот тебе двадцать. Купи суповой набор и сразу домой. А мне еще в булочную нужно зайти.
Мальчик с тоской смотрел ей в глаза и молчал. Я видела, как уголки его губ, вздрагивая, поползли вниз, когда женщина ушла. Он оглянулся на холодильник с мороженым, приютившийся между кассой и витриной молочного отдела, потом посмотрел  на Васю и стал тереть лоб кулаком со спрятанными в нем пятаками.
В этот момент кто-то зашел в торговый зал и стеклянная дверь пребольно ударила меня по боку. Пока я переводила дыхание, Олимпиада начала отпускать окорочка и только что разделанное мясо. Ее голос не смолкал ни на минуту – она беспрерывно ругалась с покупателями. Первым, разумеется, досталось Васе и старушке с удостоверением, которая осмелилась, игнорируя Олимпиаду, обратиться с вопросом к мяснику.
- Васенька, ребрышки подешевше есть? – ласковым голосом поинтересовалась она.
-   Сейчас положу, бабка Ната, - Вася нагнулся к лотку с нестандартом, и тут Олимпиада Ивановна взвилась на дыбы.
-  Ах ты халтурщик! Вот для кого!!! Вот для кого нестандарт рубил! Я сейчас к директору пойду! – она, тяжело дыша, метнулась к двери служебного помещения,  чуть не опрокинув меня вместе с ведром, провожаемая спокойным взглядом мясника. По ссохшимся бабулиным губам скользнула еле заметная улыбка.
- Ну что там опять? – громко спросил кто-то из очереди.
- Люда! – позвал мясник, - Иди сюда, а то наша мамзель опять жаловаться пошла.
Людочка, приятная молодая женщина, продавщица молочного отдела, согласно кивнула и перешла к Васе. Бабуля, наконец, получила свой пакетик, очередь стала потихоньку рассасываться и, наконец, к прилавку подошел мальчик, которому нужно было купить суповой набор. Мальчик оказался очень маленьким и Людочке, чтобы спросить, что ему надо, пришлось перегнуться через прилавок. Из ворота ее белого халата выскользнул маленький стеклянный кулон и закачался на длинном шнурке, как на качелях.
- Ты чего плачешь?
Я посмотрела на мальчика и увидела, что он трет кулаками глаза.
- Ну, чего тебе? Что же ты молчишь?
Малыш отнял от лица руки и встал на цыпочки, вытянув шею. Его губы шевелились, он что-то шепотом объяснял продавщице, иногда горестно кивая и вытирая продолжавшие катиться слезы одной рукой. Другой рукой он цеплялся за прилавок. Люда достала из кармана конфету и, держа ее двумя пальчиками, протянула мальчику.
Снова застучал топор. Мне казалось, что вместе с вентилятором он исполняет дуэтом будничную рабочую песню, и я сама не заметила, как стала подпевать им своими тяжелыми вздохами и плюханьем грязной тряпки в ведро.