Святость

С  В  Я  Т  О  С  Т  Ь


Святость – это миг, когда внезапно наступает полная тишина. Когда бог войны и бог мира, прервав извечное сражение в небесах, молча смотрят друг на друга звездными глазами и на лица их падает вуаль. Святость – это ошеломляющий поцелуй оконного стекла в лоб, столь же холодный, сколь и нежный, это мириады апельсиново-фиалковых бриллиантов, беснующихся в ясном свете фонаря, это запах полыни – горький и острый, как стрела, это бархатное белое одеяло и дыхание спящего под ним – тихое, спокойное. И есть такой момент, когда все вокруг святое. А потом глядишь – опять проступает какая-то серость, - думал бывший кандидат философских наук, а ныне бродяга поневоле, притулившись на горячем канализационном люке у чугунной ограды, по другую сторону которой  старый облетевший тополь обрастал фантомной листвой, становясь все более похожим на огромное привидение.
Петр Антонович (в бытность кандидатом), а ныне просто Труня бродяжил давно. Настолько давно, что одежда его превратилась уже во вторую кожу и была так же чувствительна к прикосновению, как и настоящая.  С некоторых пор Труня даже перестал появляться на площади перед местной церквушкой, где обычно клянчил «рупь»  – ему казалось, что одежды на нем нет вовсе, и что все видят это и вот-вот начнут смеяться и пальцами тыкать. А с тех пор, как святость первый раз упала ему на голову, он и вовсе стал чудить – ни есть ему не хотелось, ни пить, а хотелось все только думать о ней, об этой святости.
Его уже почти засыпало, но холодно не было. Было хорошо от сознания того, что он в какой-то мере приобщается к ней, то есть, как сам он чистосердечно полагал, становится святым. Он поднял глаза к небесам… Вот она летит…
Резкий порыв ветра повернул безвольную трунину голову влево. Там, в темноте, шагах в тридцати от него стояла собака – обычная плешивая дворняжка. Вытянув шею она с каким-то сомнением и тревогой вдыхала горький серебряный воздух, а хвост ее вытянулся струной и подрагивал.
Труня почему-то обрадовался. С кряхтеньем поднявшись, он заковылял к этому существу, такому же жалкому, как и он сам, на ходу протягивая руки и бормоча, захлебываясь от счастья:
- Собачка, собачка, смотри, я святой…
Дворняга с любопытством смотрела то на него, то на святость, ее черный нос двигался, словно знакомясь с ароматом труниных лохмотьев. А потом вдруг, когда бродяга совсем близко подошел к ней, стремительно и бескомпромиссно она разинула огромадную пасть, казавшуюся до этого милой, почти человеческой улыбкой… и закапали, забухали горячие черные капли.
- Прямо на святость,  - сокрушенно промолвил бродяга.
«Прямо на снег», - подумала собака.