Мой таинственный город

Каждое утро, открывая глаза, Кларт Грендер чувствовал себя крысой - маленьким всеядным зверьком, который в гастрономических своих пристрастиях не брезгует ничем - ни помойкой, ни человечиной... Не дающие еще настоящего жара, солнечные лучи, тем не менее, раскаленными иглами впились в, засыпанные песком вечной бессонницы, глаза.

- Дьявол!.. - застонал Кларт, но зажмуриться - это было еще хуже - бесчисленные песчинки рассекли нежную оболочку глазных яблок и глаза просто-на просто вытекли бы. Осторожно, словно боясь уронить и разбить свою голову, что в данный момент представлялась хрупким магическим шаром из горного хрусталя - только попробуй уронить - и ни осколков, ни хлопот с какими-то демонами инфернальными не оберешься - он прошествовал в ванную, не для того даже, чтобы вымыть из глазниц песок - хоть на немного отогнать сон.

Поймав шальной взгляд в зеркале, он попытался вспомнить, что же ему, все-таки, успело привидеться за время краткой утренней дремы. Задремал он, лишь когда ночная тьма сменилась предрассветными сумерками; до этого долго ворочаясь рядом с липкой от ночной духоты Кэроллайн; бормоча что-то; но когда пришел сон - приполз, харкая при смерти своей зеленоватой призрачной кровью, - заблудился в душном мраке бессмысленного рваного сновидения, которое теперь окончательно растворилось, успел лишь он достигнуть двери ванной. Холодная вода смыла "кошмарную" испарину и несколько остудила раскаленные спицы в сетчатке.

Утопив излишние в реальном мире фантазии в раковине и нацепив на настоящую маску свое ненастоящее лицо, Кларт приоткрыл дверь и тут же наткнулся на укоризненный взгляд жены, ее дребезжащим от постоянного брюзжания голосом,  поинтересовавшийся: - Нельзя ли поживее? Кому-то еще, между прочим, еще и на работу идти?!

- Прошу, любовь моя - путь свободен - я их всех убил! - огрызнулся он, чудом разминувшись в дверях с ринувшейся в дверь женщиной. - Не поскользнись лишь - там до черта крови.

Естественно, никакой крови Грендер за собой не оставил - но ему представилось на миг, что каждую ночь в ванную комнату набиваются - вползают через канализационные трубы - отвратительные жабоподобные монстры: размером с упитанного кролика, но зеленые, с ужасно острыми маленькими (но растущими в три-пять рядов) зубками и, как и подобает земноводным, - мерзкие и осклизлые... словно воплощение невинно убиенного навка семейной жизни...

- Не задерживайся, - злорадно крикнул он через пару минут, - кому-то еще на работу!

За скромным завтраком из кофе и бутербродов, Грендер со смутным чувством - неким безумным гибридом тоски и ненависти - подумал: "Боже! Как же ему все это осточертело! Утро, наступающий день, жена, работа..." - и он опять - в который уже раз - дал себе слово все бросить, на все плюнуть и уехать; наконец-то - точно - уехать прочь отсюда; туда, где он всегда мечтал побывать, но никогда не мог выкроить на поездку какие-либо необходимые ресурсы - в таинственные город Гистурген. Говорят, в Гистургене - тоже живут люди; но не серые Кауза Фикалиевские грызуны-заморыши, а настоящие, живые - как в кинофильме... они живут, умирают, любят и мучаются, но ведь это и составляет ту Жизнь, коюю писатели обозначают с заглавной буквы а кинематографисты - стараются запечатлеть в своих картинах. Сияющие огромными окнами дома, широченные зеленые улицы... Кого бы из посетивших удивительный город Кларт не спрашивал - все единодушно уверяли, что это забыть невозможно...

Конечно, невозможно, если сам ты никогда того не видел и даже, неоднократно слыхав, - признаться честно - затрудняешься поверить в волшебство этой сказки...

- Ты что, так меня и не поцелуешь, - "ничтожество", - так и сквозило в глазах Кэрол окончание вопроса, - Ну, пока... - демонстративно, оглушительно громыхнув дверями,  оскорбленная до глубины души жена ушла. Грендер подошел к окну и увидел ее белое платье, торопливо заворачивающее на остановку. Она работала - вот уже вторую неделю! - в магазине "Дудикофф & Борман"; и, отвернувшись от окна и бросив быстрый взгляд на часы, Кларт с какой-то злобой подумал, что она опять опоздает...

Работать, - окрепло вдруг ощущение, - ему сегодня абсолютно не хотелось; думать о своей работе - тоже. Прошлепав босиком в комнату, Грендер смахнул подушки с заменявшего им кровать дивана, скомкал и запихал в диванные недра простыни и, завалившись и положив ноги на подлокотник, включил телевизор.

Незаметно для себя, он задремал, а когда проснулся - в душе осталось тревожное чувство, вызванное, очевидно, тут же забытым сном.

Кнопкой "off" - убил все еще навязчиво жужжащее окно в мир и попробовал было читать, но - опять - строки растеклись по страницам, мозаикой складываясь во что-то странное, пытаясь поведать то, о чем в книге этой не было и речи: появились новые герои, которые - в свою очередь - своей, непредусмотренной именно в этом описываемом мире, жизнью, окончательно разрушили ткань повествования, из фантазий некоего Ли Шейди, полностью перенеся действие в мир сновидений Кларта Грендера.

Откуда-то возник замок, охраняемый ужасным колдуном, воздвигнутый на скалистом уступе - ворота его раскрывались прямо в бездну. Гигантский черный змей парил над замком; толи охранял он твердыню, толи - стерег самого волшебника, находившегося здесь в заключении. В безжизненных небесах безумными Хаосическими тучами кружили смертельные вихри; каждая воронка - новая ужасная гибель; и смерти эти сливались воедино, распадались на отдельные завихрения, мгновенно пересекали небосклон и вместе с тем - тысячелетиями зависали на месте. Лишь дракон ловил их чешуею своих черных крыльев и парил в этом хаосе, наслаждаясь могуществом чувства полета...

О том ли писал давно умерший автор? Дракон ли, пленный колдун, или Джефри М. С. Дос был главным героем книги; о чем же, на самом деле, должны были поведать чуткому читателю страницы из пожелтевшей газетной бумаги? Я думаю - вовсе нет. Мало того; уверен, что та сказка, которую писал сам Шейди - умерла вместе с автором в тот многозначительный миг, когда он поставил последнюю точку. Всем ведь известно, что начиная новый рассказ, в писателе рождается демиург; он творит новый мир, живет вместе с ним и, наконец, умирает в момент, когда мир, им созданный, навсегда покидает временную отметку "сейчас", отправляясь в бесконечное путешествие в прошлое. Точно так же умирает что-то и в душе читателя, но та смерть - другая... Может быть, автор предполагал, что читатель, путешествуя в дебрях чужой ему фантазии, заблудится, потеряется и малодушно сбежит, отложив запутанную книгу; может, он и сам хотел того же, но вынужден был продолжать путь, подхлестываемый ответственностью за судьбы созданных им героев, над коими, по сути, и сам вряд ли был властен. Каково это - чувствовать, как разрушается мир, который ты сотворил, и все лишь - благодаря скрытым деструктивным мотивам, запрятанным в самих героях; которые просочились в них - из твоей собственной сумеречной души...

Предначертанность, предопределенность написанных судеб пугает; не спасает даже зыбкая потайная лестница - отложить книгу, не дочитав. Объяснимо ли чувство долга у читателя - дочитать, если независимо от его неведения, судьба героев уже определена и задокументирована? Тот - умер; иной - жизнь сохранил, но для того лишь, чтобы на всем ее протяжении мучаться вопросом - а зачем? А эти двое - остались живьем барахтаться в пюре всепоглощающей Любви и Страсти, но сам-то демиург ясно дал понять, что счастье их - мимолетно, да и то лишь - сомнительный предрассветный сон...

А если - не понять творца? Начав в очередной раз читать, создав в очередной раз этих, предназначенных страдать и терзаться, героев - просто на просто не понять кровожадного создателя; начхать на мрачные знамения, зловещие авторские намеки; не поверить в истинность гибели маленьких бумажных человечков... Что, если на самом деле, за последней точкой скрывается-таки белокаменный Гистурген, а Кларт Грендер - стоит и в изумлении рассматривает мрамор городских стен и желтый кирпич под ногами...

Очнулся наш герой, окрыленный мечтой об устремленных к небу готических замках, мудрых древних драконах и могущественных волшебниках; но крылья самой мечты оказались крыльями вампира - она источила последние его силы, да и уже близился вечер и скоро должна была вернуться с работы жена, что, как всегда, чревато было вечными пререканиями, недовольством друг другом со стороны обеих... сторон... и - взаимными упреками. Соображения мимолетной симпатии рассеялись туманом еще под утро их семейной жизни и соображениями, сохраняющими еще хоть какую-то видимость, остались лишь привычка, да еще какой-то смутный долг перед давно уже окоченевшими чувствами...

Кларт опустился в кресло перед компьютером, бессмысленно уставился в черноту экрана и пока взгляд его углублялся в черную пустоту - мысли стайкой испуганных мотыльков метались снаружи, вокруг застывшей скульптурной группы, изображавшей их бывшего хозяина и пожравшего его бездонного монстра. Шепот скрытого безумия настойчиво твердил его имя и слово "Гистурген", как символ несбывшихся надежд.

Таинственный город вынырнул из темноты заэкранья, где держала путь выброшенная туда на помойку душа; материализовался вокруг; взмыл сияющими столпами небоскребов, вдавив мизерного на их фоне пришельца, распластав, расплескав его по блестящей мостовой; по пресловутым золотым кирпичам. Облака венчали меховой короной поднебесную даль, к коей устремились циклопические жилища; и жильцы их - некогда обыкновенные люди - в качестве владельцев всего этого, исполненного света множества пылающих солнц, виделись жуткими фантасмагорическими монстрами, покорившими все семь стихий. Эти всемогущие монстры заполняли все золотые улицы, сновали разноцветными муравьями, вливались в стеклянные пасти башен из стекла и мрамора, хрусталя и бетона; неоновых реклам и многоголосых звуковых вывесок. Посреди людского потока, прямо по гребню крылатого змия - бескрайнего проспекта, неслись потоки удивительных машин, словно две стрелы, посланные навстречу, разминулись в полете, касаясь друг друга украшенными прихотливой резьбой, древками.

Таков был Гистурген и, если и не настоящий град из адекватной реальности - то его идеализированный образ в фантазии программиста-неудачника Кларта Грендера, испытывающего несостоятельность в налаживании семейной жизни, карьеры; иногда пугающего своим внутренним миром тех редких путешественников, что отваживались заглянуть в его мрачные мертвеющие глубины. В этот удивительный город, вконец разочаровавшись в жизни, как она есть, мечтал убежать в какой-то неопределенный, и от того - еще более прекрасный миг, наш маленький серый герой.

Иногда, уходя в фантастические грезы, наш мечтатель оказывался одним из жителей сияющего мегаполиса, в другой раз, осознавая собственную отчужденность - с ужасом ловил на себе порой удивленные, в иной раз - откровенно злобные взгляды божественных маргиналов, и в панике сжимался, пытаясь ускользнуть от огненных уколов ненависти и ледяных потоков презрения, источаемых ими; а время от времени случалось, что чуждые примитивным страстям и переживаниям маленькой, по ошибке забравшейся в тронный зал, мышки, олимпийцы вдруг набрасывались на нее, тянулись изогнутыми золотыми лезвиями когтей, кто не в силах был вонзить в нее свои ядовитые зубы, и во мгновение ока вышвыривали из своего драгоценного мира зловредную помеху.

Вот и сейчас, чуждое по всем нормальным человеческим параметрам, бесстрастное золотое лицо склонилось над испуганно застывшим под гипнотическим взглядом золотых кобр, человеческим детенышем, и обнажило, сверкнувшие смертью, бриллиантовые клыки; из безгубой пасти его раздалось змеиное шипение, в коем, лишь умерев, в такой уютной теперь темноте такого же мертвого монитора, Кларт осознал слова: "Здравствуй, мой ненаглядный...", которые прошипела, хотя и менее натурально, вернувшаяся с добычи денег жена, обнаружив застывшее перед компьютером тело.

- Пошли ужинать - я там кое-чего принесла...

- Ну, пошли, - а про себя с тоской лишь: - Боже, как же я от всего этого устал!..

Когда Кэроллайн, на сколько-нибудь малое время исчезала из его поля зрения, Кларт мог думать о жене с каким-то легким сердечным теплом, чуть ли не с нежностью; однако, стоило лишь миссис Грендер вторгнуться в эту робкую симпатию своей, до отвращения, деятельной персоной, как симпатия, не выдерживая напора, давала трещину, а отвратительная деятельная персона - тому и рада - готова тут же с упоением, пожрать кровосочащиеся осколки, мерзко чавкая изрезанными окровавленными губами. Ставшее вакантным место в отрицаемой материалистами субстанции тут же, преисполняясь этакого злорадного торжества, оккупировала не принятая, вроде бы, в семейных кругах ненависть. И вновь, лишь оставляла суженая ему фурия захваченные органы чувств - и Грендеров разум, так же глубоко пораженный ее двояким образом, принимался - сперва неуверенно, но затем - все настойчивей - нашептывать свои неубедительные доводы в пользу мирного сосуществования. Иногда ему даже удавалось, вроде бы, растопить лед; но тот поддавался лишь на время и сковывал их усталые души, стоило лишь тем снова сойтись.

Неоднократно он задумывался о том, чтобы пресечь бесполезные муки их мертворожденной семьи и даже - пару раз попытался завести о том долгий философский разговор, что (как впоследствии убедил его всеоправдывающий разум) изначально было нечестно по отношению к Кэрол, в куда меньшей степени склонной к пустопорожним философским разглагольствованиям, нежели того требовалось для обсуждения их вечернего меню.

Отодвигая тарелку, Кларт нехотя поблагодарил ее, совсем уже через силу присовокупив к благодарности слово "дорогая", отхлебнул кофе и чиркнул зажигалкой перед - сразу же разгоревшимся огоньком интереса к состоянию его, столь же черных, легких, носу предпоследней сигареты.

- Ты мне сигареты не принесла? - с облаком синего дыма спросил он.

- Нет, - с вызовом ответствовала она; но продолжения дискуссия не обрела.

Сама удивляясь неожиданному воспоминанию, Кэроллайн вдруг словно увидела, подковырнув ногтем, извлекая из памяти самый кончик давно забытой кинопленки, Кларта в жеванной целым коровьим стадом во главе с двумя мальчишками пастушками, простыне в тот самый миг этого безумного мгновения, именуемого нашей (или, скорее, - ее) жизнью, когда тот, приплясывая босиком на ледяных плитках, кипятил дешевый алюминиевый кофейник в следующее после их свадьбы утро, приглушенно чертыхаясь в адрес сбегающего в третий раз напитка. Острые коготки зацепили искомый уголок и потянули на себя, расшатывая, перфорированную ленту первого совместного завтрака. Тихо подкравшись сзади, девушка повелевает вылить неудачный результат алхимических экспериментов, что, испуганный ее неожиданным возникновением, кулинар-новатор и осуществляет, переворачивая кофейник прямо на плите. С шипением, с каким она впоследствии начнет вклиниваться в его сны, коричневая жидкость заливает конфорку, в обилии изливается вовнутрь самой плиты, на хладный пол и, не по кофейному зелеными пятнами, запечатлевается даже на римской тоге незадачливого кулинара.

- Черт тебя укуси, Кэрри, - совсем иным тоном, нежели когда-либо в затерянном в веках будущем будет цедить сквозь зубы "дорогая", выругался Кларт, после чего - там же, на кухонном полу, в кофейных лужах, зеленых простынях и шальных табуреточных ножках - новобрачные с новыми силами устремились в объятия прошлой ночи и друг друга. И счастья этого нашим героям хватило ровно до конца жизни, так как, утратив ту любовь, что сближала их (по крайней мере, как ощущал это тогда Кларт), вместо прощальной речи на заброшенном погосте, Грендер ядовито сплюнул и плевок тот, перелетев скромное надгробие покойного чувства, попал в глаз бесновавшейся в отдалении мерзкой твари, что при вскрытии обнаружила себя Грендеровским ангелом-хранителем, и выжег ей все содержимое деформированного скользкого лысого черепа, так что чудовище пришлось незаметно подхоронить туда же...

С тех пор, как меткий плевок вместо могилы загубленного чувства угодил в то, что еще поддерживало в душе Грендеров тягу к жизни, сами собой сдохли и души; тихо скончался, никогда особо не пыхавший здоровьем, семейный уют; вымерли пчелки-воспоминания, приносившие сладкий мед, а под конец - лишь глухо жужжавшие, заточенные в трехлитровые банки из-под маринованных огурцов, в тщетной попытке ужалить не пропускающее их стекло; семейный очаг, испустив, смахивающую на белый флаг капитуляции, последнюю струйку дыма, погас. Их дом наполнился мертвецами, самыми крупными и наиболее подверженными тлению из которых - оказались они с Кэрол... Единственный живой призрак, сохранившийся в стылой квартире, время от времени являл Грендеру чудные, но зачастую - пугающие - видения Гистургена, а о том, что еще сохраняло ценность для заметно поблекшей Кэроллайн, супруг ее не пытался даже представить. Временами Кларт думал, что она с кем-то встречается после работы; в иной раз - что могла бы это делать, но по какой-то причине, связанной, скорее, с банальной ленью, не делает этого; пару раз ему удавалось не согласиться с мыслью об измене, как таковой; но в большинстве случаев он вообще не хотел задумываться над столь сомнительными и приземленными вопросами, отдавая предпочтение своим красочным, но оторванным от реальности, фантазиям.

Тем временем Кэроллайн тоже закурила и, даже, умудрилась завязать жалкое подобие беседы - неторопливый обмен фразами, который каждая сторона осуществляла, пряча свои истинные мысли в подвале каждый своего неприступного замка, вместо замковых стен укрываясь тлеющими сигаретами, словно из бойниц, напряженно следя за подбирающимся к донжону неприятелем в просветы, на мгновение возникающие в клубах дыма. Раз что-то все еще способствует так называемому "общению" - то, быть может, не все жители старого склепа, именуемого семейной ячейкой, сгинули, а хоть что-то еще - последняя запаршивевшая, истлевающая на ходу, коростовая зверушка все еще ползет, покряхтывая, натыкаясь на трупы сородичей, вынужденная - даже - поедать их гниющую плоть, не понимая, что произошло; а по ночам она стонет и жалобным плачем пытается докричаться в глухие уши спящих в разных углах одной кровати мужчины и женщины...

Когда разговор ни о чем неожиданно обрел тему и, как назло - ею оказался именно злой, презренный металл и казначейские бумажные дьяволята, его символизирующие - табачный дым сгустился в туманное подобие человеческого черепа, в глазницах которого, вместо пустоты или жажды живой крови, зажглись рубиновые значки доллара.

- Я не имею права требовать от моих работодателей ничего, так как со времени последнего аванса - мне еще нечего им предложить, - огрызнулся на чрезмерную настойчивость в голосе Грендер, хмуро ухмыльнувшись себе, что с подобным отношением к какой-либо деятельности, преполнявшей его на протяжении последних дней апатией, что были погребены в грезах о предстоящем побеге в загадочный Гистурген, не исключен и такой вариант, в котором ему самому предстоит выплачивать заказчику неустойку.

- Как это не имеешь?! - ахнула жена; так как она все время вздыхала, ахала и охала, не в силах, что ли, понять, что здесь, при сдельной оплате его, Кларта, черт его, Грендера, дьявол с прозектором раздери, труда - отсутствие этого самого труда, равно как,  а вернее - a fortiori его (труда) результатов - влечет за собою известный моральный и этический дискомфорт при необходимости затребовать результаты безрезультатного, либо же - не затраченного труда; - ты работаешь, а они тебе должны платить за это деньги. Так, или нет?

- Навряд ли они мне что-либо еще остались должны, - возразил Кларт, но вслух сомнение не высказал, равно, как не стал и отрицать чьих-либо обязательств, связанных с трудовой деятельностью.

- Ну что ты молчишь?

- Я тебе уже говорил, - мне нечего им принести. К слову сказать, - перешел он в наступление, - а у ваших финансовых работников какие планы на ближайшие выходные?

- Как ты не понимаешь?! Это же ты работаешь в частной фирме!

- Я не работаю; я даже не числюсь у них. Пришел, принес, а там - глядишь, мы тебе что-нибудь и заплатим.

- Конечно, ты работаешь, а деньги они за тебя получают. Вот радости-то, кормилец ты наш!

- Ни черта я не делаю - сплю, как сволочь, целыми днями! Обещали следующий аванс подушками выдать...

- Что, так сложно? Пойти и попросить? А я, между прочим, помнишь, когда ты к М. С. Досу на день рождения ходил - у подруги стольник заняла! А меня туда даже пригласить никто не соизволил!..

- Извини, родная, мы тогда все равно упились как свиньи и отправились в Кауза Фикалиевский бордель. Ты тоже хотела?

- Ах, так? Проституткой ты меня еще не обзывал!

- А надо? И зачем?..

Безобразие происходящей сцены сложно было описать. Кэроллайн, сбив со стола кофейник с кружкой и швырнув напоследок, не оставляющее для сомнений в истинных ее чувствах, что-то сакраментальное, явно - ругательного характера, оглушительно грохнув дверью, со стремительностью разогревшейся на солнце гадюки, выскочила из кухни, еще в дверях успев издать неестественный звук, похожий  на всхлип. Грендер некоторое время еще созерцал пустоту, окутываемую клубами бесплотного мрака, на месте, где она только что сидела, не думая сначала вообще ничего; но вот дымные завихрения расползлись равномерно по всему объему, сгущаясь чуть под потолком помещения, а в голове - в который уже раз за время совместной каторги, именуемой жизнью, кровавым заревом высветилась мысль об убийстве; испугавшись холодной предрешенности которой, он со всей яростью, что хотелось выпустить на столь ненавистную в тот миг женщину, обрушил кулак на вторую кофейную кружку. Белые черепки, недопитый кофе и, хлынувшая из рассеченного запястья, кровь - брызнули в стороны, словно спасаясь от гибели, а Кларт успел лишь вскрикнуть, в тот же миг, онемев от боли.

- К Дьяволу... смерть... - с ненавистью бормотал он, прижигая рану в ванной водкой; губы его шептали страшные проклятья, когда он пытался обмотать вату мокрой красной тряпкой, бывшей некогда стерильным медицинским бинтом, снова и снова поливая бинт, набухающий кровью, огнем из бутылки. Подняв взгляд на перекошенное лицо в зеркале, он уже твердо решил, когда же, наконец, предпримет свое трансцендентальное путешествие - сразу после того, как реализует еще одну свою потаенную мечту: своими, окровавленными сейчас, руками перекроет доступ кислорода в горло золотоликого монстра, столько лет подряд пившего его кровь и попиравшего его единственную мечту. Решив так, Грендер криво ухмыльнулся жуткому двойнику из зазеркалья, подмигнул ему и с хриплым рыком - нанес отражению удар здоровой левой рукой...

Грохот из ванной достиг ушей Кэроллайн, которая во время безумного припадка своего мужа, уткнувшись лицом в подушку, душила перехватывающие горло спазмы. Накатившую было волну ненависти к человеку, что бесновался сейчас где-то на другой планете, женщина кое-как отбила, ублажая себя мыслью, болезненно зыбкой и эфемерной в сложившейся ситуации, о том, что подобными  этому чувствами их жизнь вовсе не исчерпывается и, совершенно уже не веря - что иные чувства еще могут когда-нибудь вернуться в их обособленный мирок на двоих. Она, никогда не предпринимая первой попытки к сближению, тем не менее, всегда прощала своего нерадивого супруга, коий, ранее вступая на путь примирения, шествовал по нему, как Люцифер к месту отбытия наказания, щедро раздаривая вокруг презрительные взгляды и клокоча в душе от не сдающейся ненависти.

- Кларт? - тихо спросила она и прислушалась к внезапно наступившей тишине. Ответом ей послужил лишь приглушенный звон редких капель из барахлящего крана в ванной, да совсем неразличимый разговор соседей из смежной квартиры. Не придав значения Клартовому не многословию, она постаралась взять себя в руки и, пытаясь изгнать, ставшую вдруг столь пугающей, тишину, на максимальную громкость включила телевизор, который и скрыл от возможных слушателей финал совершающейся трагедии.

Не слушая счастливо заливающегося и сулящего все мирские достояния популярного ведущего, один вид которого буквально бесил Кларта, Кэроллайн вновь обратилась к влажной от слез подушке, не плача на этот раз, а шепотом жалуясь тому, что пряталось внутри, среди перьев, на свое положение. В этот момент в комнату, беззвучно приоткрыв дверь, осторожно шагнула темная фигура, прижимая к груди одну руку, а другую - неестественно длинную - вытянув вниз и чуть вбок.

Сжимающая клинок рука также сочилась кровью из многочисленных порезов, не многим уступая своей товарке в скорости, с которой из нее истекала жизнь, но боль последних ран пришла уже после того, как универсальное решение окончательно заполнило его разум и тот о ней просто не успел узнать; как, впрочем, не догадывался он и о том, что кровопотеря достигла уже критического уровня и остатки сознания давно уже должны были его покинуть. Сквозь кровавую пелену, он видел жену, зарывшуюся в подушку, но на ее образ воспаленное воображение услужливо накладывало другой - величественные, попирающие превратившийся в небо потолок, сияющие башни. Вытянулся в причудливый автомобиль и умчался прочь бестолково горланящий "ящик". Ужасающие золотые люди, зря черную решимость в пылающих глазах Грендера, обуянные паникой, бежали прочь - и не зря, ведь те, кто не успел скрыться от огненного гнева новоявленного бога - обращался в прах под испепеляющими яростными лучами.

"Ты унижала меня? - шевельнул он губами и гром его шепота разрушил ближайшие дома: они дали дружный залп стеклянной картечью из враз ослепших окон, а затем - беззвучно оплыли, будто невидимый художник, создавший в безумном мозгу маньяка утопическую картину, обуянный неудовлетворенностью, плеснул на испорченный холст  водой, смывая неудачные плоды своего труда. - Теперь же - я устал терпеть..."

Грендер склонился над лежащей, бросил оценивающий взгляд на руку, сжимающую кухонный нож; коснулся другой золотистых волос, которым суждено в ближайшем будущем составить компанию кладбищенским мокрицам; гадкие сороконожки будут сновать в непроходимых осенних джунглях, пока те не выцветут и не опадут белесыми извивающимися червями. - Я знаю, что надо делать. Знаю, - бормотал он, не прекращая гладить, и рука его размазывала красное по спине, по волосам, оставляя кровавые следы на белоснежной наволочке. Потревоженная прикосновением, женщина во сне пошевелилась и издала приглушенный стон, что натолкнуло каким-то образом метущуюся душу Кларта на воспоминания о том, как после очередной ссоры, подобной этой, неуверенные утешительные ласки, неожиданно войдя в резонанс с, колеблющимися между Любовью и Ненавистью, Светом и Тьмой, Теплом и Холодом, чувствами, плавно перетекали в бурные сцены Любви и Прощения. Как могла женщина, которую он когда-то давно так сильно любил; которой на какой-то (теперь уже, конечно, давно затерявшийся в памяти) день рождения принес похищенные с центрального газона города, прямо из-под окон мэрии, букет абсолютно идиотских ромашек; перевоплотиться ныне в это, вызывающее лишь отвращение, самовлюбленное эгоистичное чудовище, с отталкивающей внешностью и хищными повадками?

Откуда-то из потаенных глубин человеческого естества, куда нет доступа ни любопытствующим, склонным ковыряться в чужой душе, индивидам, ни каким-либо иным проявлениям окружающего мира; где, лишенная малейшего лучика света, блаженствует тьма, кояя и есть - в сущности - сердцем человеческой души, - метнулся к поверхности клубок непроглядного мрака; черный протуберанец, что, захлестнув его пытавшееся взаимодействовать с реальностью сознание, низверг своего хозяина в темную пучину, где никакой иллюзорной реальности уже не осталось. Здесь, во мраке был лишь он сам. Он сам - и Ничто, хотя сейчас, здесь, в эпицентре бесплотной тьмы, Ничто было Всем, а все остальное - превратилось в Ничто. Тьма и пустота переливались, перетекали одно в другое, засасывая в свистящую воронку начавший внезапно уменьшаться окружающий мир, и последняя мысль, что успел уловить угасающий мозг Кларта Грендера - он уже на полпути к таинственному призрачному Гистургену...



Маленькие черные ураганчики беззвучно взвивались под ногами, не выделяющейся на фоне окружающей тьмы, черной фигуры; черными кошками ластились, взбираясь вверх, укутывая призрачную фигуру еще плотнее. Прикрываясь этими порождениями первобытного мрака, интуитивно используя другие его детища  - тень, она, сама сливаясь с царящей во всем мире тьмою, торопливо пробиралась; пробиралась туда, где мрака, приютившего ее сейчас, но столь опостылевшего за все эти, потерянные, как она считала, годы, никогда не было и не будет; где весь мир залит ярким золотым солнечным светом, живут настоящие живые люди, подобные богам, а боги - добры и ласковы с ними. Далеко впереди, когда затхлый мертвый воздух Кауза Фикалиса, наконец, останется всего лишь безумным воспоминанием, вырывающим время от времени из теплых пушистых объятий ночного сна в реальность мокрых простыней и ночных кошмаров; там, в совершенно отличном от нашего мире, бесконечно долгие века и тысячелетия, ждал ее золотой город. Белокаменный Гистурген.

Она скользнула из тени, и сразу же превратилась в одну из множества таких же неприметных человеческих фигурок, коих множество снует в предрассветной утренней дымке; что каждый день приезжают и уезжают с междугородних автовокзалов в любом городе, Кауза Фикалисе, нет ли. Даже в мифическом Гистургене, по логике вещей, просто обязан быть свой автовокзал - должен ведь куда-то прибывать автобус "Кауза Фикалис - Гистурген", в полупустое чрево которого прошмыгнула наша фигурка; одиноко устроилась возле окна и всю дорогу, уезжая, бросала бессмысленные взгляды на исчезающий, тающий в утренних лучах, город.

И уже вдали, на самой линии горизонта, пылая в солнечных лучах, сверкал Гистурген, в котором уже никогда не будет боли, страха, ненависти и унижения.

Где уже никогда не будет мертвого тела Кларта Грендера на залитой кровью, изрезанной постели...

30 октября 2002 г.