Призрак Розы

В Нешателе лил дождь. Город был пустынным, избалованные теплой погодой швейцарцы попрятались по домам, даже машины, и те проезжали редко. Но ей ли, приехавшей из  «топи болот», было бояться дождя и ветра ? Она поправила капюшон и начала спускаться к озеру.
Куда бы она ни приезжала, ее всегда неудержимо тянуло к воде. Вот и сейчас она упрямо сопротивлялась ветру и спустилась-таки на набережную.  Огромное серо-синее озеро с металлическим отливом было все в барашках от ветра, и все это было для нее. Близость воды, ветер, прекрасное одиночество – только для нее одной.
Такое одиночество она любила. Озеро, усыпанный желтыми мокрыми листьями асфальт, пустой город – ее любимая осень. В такие минуты она была почти счастлива. И боль отпускала ее на какое-то мгновение. Ей удавалось не думать о Призраке Розы.
«Не думать. Не думать о нем…» Это уже почти превратилось в ритуал. Если раньше ее главным желанием, молитвой, заклятьем было быть с ним, то теперь она пересмотрела свои отношения с высшей силой. Она не просила о любви, но лишь позволяла себе надеяться, что память на какое-то время притупится и боль пройдет. Боль, конечно же, пройдет. Она когда-нибудь пройдет. Она уговаривала себя каждый день, но даже здесь, за много-много километров, в «игрушечной»  и почти сказочной Швейцарии, она не могла забыть ничего. Присказка «не думать о белой обезьяне» трансформировалась в «не думать о Призраке Розы».
Он был другой. Умел жить совершенно автономно от всех, и единственным барьером, который он удостаивал ставить между собой и остальным миром, была его улыбка. Мимолетная, холодная, не улыбка – усмешка, она делала его почти детское лицо жестоким, практически жестким, надменным и ужасающе далеким. Это было его оружие, его охрана, его крепость, его загадка без разгадки. Улыбка жила отдельно от всего остального – жестов, голоса, манеры говорить, двигаться. Как всякая личность, он уже имел свой стиль даже в походке, а уж на сцене его узнавали даже за минуту до выхода из-за кулис.
Это она назвала его Призраком Розы. Именно в этом балете она и увидела его в первый раз.  Он неожиданно возник на сцене в чем-то сиренево-сером, а дальше было не движение – полет, парение, как будто «легкое дыхание» чего-то запредельного несло его, даря крыльями. С перехваченным как при молитве горлом она смотрела на него, вцепившись в кресло, и это был даже не восторг – страх. «Это не человек. У человека не может быть такого лица». А музыка все уводила его за собой, и он подчинялся, оставаясь в тени чьих-то крыл, и вот в какой-то момент оказался у края сцены, совсем рядом с ней, и она увидела его лицо. Никогда раньше она не видела ничего подобного. Это было лицо только что проснувшегося ребенка – чистое, чуть удивленное, чуть недоумевающее. Казалось, он не понимал, где он и что вокруг происходит. Но через мгновение – поворот, прыжок, взлет – и снова детское недоумение в глазах.
«Нет, это невозможно. Это чертовщина какая-то!» - пробормотала она в полном смятении. Это лицо было выше ее понимания. И тут он улыбнулся. Но это была совсем другая улыбка.

Лирических девушек нельзя пускать в театр. Еще лучше отстреливать их в детстве. Из них вырастают либо не так, чтобы очень сообразительные  и нудно-восторженные  театральные поклонницы, живущие у служебных подъездов столичных театров и мешающие жить большим и малым «звездам», либо умные гуманитарные девушки, обладающие несомненно хорошим вкусом и по этому поводу сильно усложняющие жизнь и себе, и окружающим. Она противилась своему романтизму, как могла, тем более, что ситуация «таланты и поклонники» вызывала у нее холодное бешенство. Она абстрагировалась от всего, что могло помешать ей жить спокойно, но эта улыбка сломала все.
Потом она выучила его лицо наизусть. Не только лицо – интонации, жесты, настроения. Но так он не улыбался больше ни разу. Словно «нечаянная радость», легкая, почти робкая, эта улыбка появилась на миг и тут же исчезла.
Она очень старалась не быть с ним особенно романтичной, предпочитала казаться легкой, насмешливой, независимой. Собственно, независимой она и была. Но страшнее любой зависимости, любого рабства была любовь, заставлявшая нуждаться в нем каждую секунду.
Когда они не виделись, было легче. Она была в состоянии спокойно думать о нем, радоваться его успехам, его таланту, она разбирала по такту его очередное выступление, анализируя строже самого придирчивого критика. Любовь придавала ей зоркость – это была не «жизнь в искусстве», но жизнь рядом с его искусством. Но стоило ему появиться в дверях, как привычный мир исчезал и привычные эмоции превращались в дым. Она видела только его лицо.
Он входил и улыбался.
Она так и не смогла привыкнуть к его улыбке.
Однажды они шли мимо Михайловского сада по ее любимой аллее. Она специально привела его туда, чтобы показать узор ветвей на фоне серого осеннего неба. Серое и зеленое – изысканность этого сочетания каждый раз удивляло ее, и она решила непременно показать ему это. «А ты смог бы это станцевать?»
И тут как будто наступила зима. В глубине его зрачков что-то блеснуло и выражение лица мгновенно изменилось на ледяное, чужое, отстраняющее. Ей стало за что-то стыдно и больно. «Кай. Любимец Снежной королевы». В его глазах блестели осколки того самого разбитого зеркала, и всей ее любви не хватило бы, чтобы избавить его от самого маленького осколочка.
«Я могу станцевать все».

Он мог станцевать все. Она искренне в это верила. Иногда, когда было свободное время, соответствующее настроение и какие-то силы, она ставила посреди комнаты стул и, держась за спинку (ну где найти балетный станок ?), начинала полузабытые экзерсисы : раз-два, раз-два, вторая позиция – пятая позиция, раз-два… а потом смеялась над своими неловкими ногами, над отсутствием легкости и, вздохнув «ну, что позволено Юпитеру…», ставила кассету с «Временами года» Вивальди и танцевала как умела. Одна.
Она пыталась забыться в работе, в ролях, уходила в чужую жизнь и старалась устроиться там как можно комфортнее, стать не-собой, изменить восприятие, привычки, вкусы – хоть ненадолго, но изменить. На какое-то время этого хватало, но лишь на время. Она часто вспоминала своего педагога, который еще на втором курсе сказал ей, оторопевшей : «Вам будет очень сложно в этой профессии. Вы не актриса. Вы не можете не думать».
Не думать она не могла. Боль, болезнь любви порой становилась нестерпимой. Она глушила ее театром, ежедневными бесконечными хлопотами, старалась побольше времени уделять подругам и родственникам, помогать им, чтобы не думать, не думать, не думать о нем, но боль жила и напоминала о себе. Порой она всерьез задавалась вопросом, а нормально ли это – так нуждаться в другом человеке.
А этот человек танцевал все лучше и лучше, все время удивляя ее своей разностью – то меланхоличный Альберт, то резкий язвительный Петрушка. Муза Балета шла с ним рука об руку, и он ни на минуту не выходил из-под ее покровительства. Лучше, лучше и лучше  - это был его путь, и он шел по нему, забыв про всех и вся.
У нее же дела шли все хуже. Как ни странно, но любовь мешала ей играть. Она могла говорить только о своем чувстве, забывая, что речь идет совсем не о ней, и была малоинтересна. Ей уже не раз и не два намекали об этом, и она тщетно пыталась найти выход. Тут-то и подвернулась эта поездка в Швейцарию.
Согласилась она сразу же. Так, наверное, бросаются в омут – не задумываясь, зажмурив глаза. Поспешные сборы, звонки подругам, виза, билет, аэропорт – и, наконец, Лозанна.
Работы было много. Сначала сумятица впечатлений, новые знакомства, малопонятный диалект и без того чужого языка вокруг, непривычный ландшафт и пресловутая «разница менталитетов» настолько захлестнули ее, что никаких других чувств, кроме усталости, она не испытывала. Но все возвращается на круги своя, и все чаще, сидя где-нибудь в кафе или гуляя по набережной, она представляла его рядом. «Вот здесь ему явно бы понравилось, это совсем в его вкусе…» - или – «Такой кофе он любит…»
Осень выдалась неожиданно ранней и дождливой. Вечерами она долго не могла заснуть – мешали шорохи, стук веток, тени за конами. Она звала его – имя было как оберег. Только после этого приходил сон, тревожный и сумбурный.
Прилетела домой она в начале зимы. Было холодно и скользко, колеса чемодана отказывались ехать по снегу, автобусы из аэропорта не ходили – было ясно, что она вернулась на родину.
Войдя в квартиру и бросив оттянувший руку чемодан, она сразу же побежала к телефону. Номер подруги. «Привет, это я… Да, сегодня…Да, конечно, увидимся…Да, масса впечатлений… Слушай, а как… как там Призрак Розы ?»
Пауза, последовавшая за вопросом, заставила ее похолодеть. «Как, - отозвалась, наконец, подруга, - а разве ты…  Он ведь уехал в Штаты по контракту. Почти сразу  за тобой. Ты не знала ?»
Она зажмурилась. Когда-то давно, в детстве, она видела, как разбилось огромное витринное стекло, и вот сейчас что-то подобное бесшумно разбивалось над головой, и она чувствовала, как бесконечные и безжалостно острые осколки ранят ее, непостижимым образом проникая внутрь, в сердце, сводя все к одному ощущению – бессмысленному и однозначно сильному, непонятному и мучительному. Боль лишала возможности думать, разрывала связь с реальностью. Осколки… Летели осколки…
Все кончено. Это было единственное, что она способна была понять. И, стараясь сопротивляться боли, она последним усилием воли заставила заставить себя попытаться не поддаваться отчаянию. Но сознание странным образом трансформировалось, и она каким-то новым зрением увидела – или ей это только почудилось – как перед ней открылась дверь. Дверь в мир, где в лучах света скользят причудливые тени, где все гармонично и нет и не может быть выбора между творчеством и любовью. И, стоя на пороге этой двери, она увидела,наконец, как изменилось обращенное к ней почти детское, беспомощное и жестокое одновременно, чистое и в чем-то неуловимо порочное, непрерывно меняющееся, такое любимое лицо И, увидев эту улыбку узнавания и радости, она вздохнула освобожденно, и торопясь войти, дернула изо всех сил за ручку.
В лицо ударил холодный воздух. Перед глазами сначала неясно, а потом все более и более отчетливо замерцали окна соседнего дома. Она видела их с фотографической четкостью, особенно одно – окно чьей-то кухни с раздражающе красными стенами. Она стояла, распахнув балконную дверь своей квартиры на двенадцатом этаже.
Красный свет бил по глазам, она щурилась, пытаясь сосредоточиться, голова кружилась, и она, закусив верхнюю губу, шагнула… Не вперед – назад. Это была не та дверь.
«Ничего. Все проходит, как говорил мудрейший из мудрых, царь Соломон. Боль пройдет. Она,  конечно же пройдет. Когда-нибудь… Пройдет ли ?»