В полумраке пустого кафе

Шел дождь. Шел третий час ночи.  В пустом кафе было темно. Длинный и широкий зал был заставлен плетеными, еще влажными от дождя стульями и кадками с цветами, что украшают терасу днем. В глубине одиноко горели две свечи. Пламя едва заметно колебалось отраженное сотней стаканов, составленных ровными рядами над стойкой бара. Пузатые бутылки с разноцветными жидкостями важно стояли на полках.
Они сидели за столиком, освещенным оранжево-желтым светом  висячей лампы. В пепельнице дымилась сигарета, дым тонкой линией тянулся вверх и рассеевался, рисуя причудливые узоры у них над головами. Тикали часы, рисуя ровные круги осторожной секундной стрелкой.  В окна стучался ночной холодный дождь.
Его быстрые пальцы перебирали разноцветные бумажки. Выпотрошенный большой черный кошелек с длинной серебристой цепью лежал тут же, на столе. Она, подперев голову рукой, нехотя складывала желтые монетки  безупречно ровными круглыми столбиками.  В чашке остывал крепкий черный кофе.
В теплом свете лампы его лицо выглядело усталым. Четко вырисовывались мелкие морщинки в уголках глаз, несколько неровных глубоких линий пересекало лоб. Под глазами глубокие тени – следы последних горьких дней.  Она бы могла заметить маску застывшей боли у него на лице. Она могла бы заметить, что слишком часто он задумывался, уставившись невидящими глазами в темноту вокруг их столика. И то что тень пробегала по его лицу и он, словно пытаясь ее смахнуть, проводил ладонью по глазам и нахмуренному лбу. И то что он машинально пересчитывал в пятый раз одну и ту же пачку шуршащих бумажек. Она могла бы заметить, но... она не смотрела.

Это случилось три  дня назад. Открыв дверь в квартиру он удивился непривычной тишине. Эта тишина кольнула где-то в левом боку, он стремительно пересек прихожую и ворвался в залитую светом кухню. Жена поднялась ему на встречу. Неловко задела стол и опрокинула на пол пепельницу полную окурков. Та упала громким куском стекла, взметнув облако пепла и разбросав сморщенные остатки сигарет со следами женской губной помады.
- Прости меня, Саша. Я ухожу.
Объяснять было нечего. Все итак было ясно, выкричано со скандалами и битьем посуды,  выговорено хмурыми взглядами по утрам, написано номерами телефонов незнакомых мужчин, выстрадано, вымучано, высказанно.
Когда за ней хлопнула дверь, он опустился на стул еще хранящий следы ее тепла, закурил сигарету, стряхивая пепел прямо на пол. Тогда холодная маска застывшей боли второй кожей легла на его лицо.

Она вздохнула, допила кофе, обхватила себя руками за плечи. Потом встала, полоснув ножками стула по деревянному полу, подошла к стойке бара и сняв с полки бутылку плеснула ароматной терпкой жидкости в стакан. Посмотрела в окно. По стеклу текли серебристые струи воды, где-то за ними холодным шаром светил одинокий фонарь. Скоро открыв дверь она шагнет в холодный вечерний воздух и дождь холодными каплями будет затекать за воротник. Она приедет домой, зайдет в свою единственную комнатушку, скинет одежду и заберется под одеяло, чтобы через четыре часа услышать нестерпимо-настойчивую трель будильника. А потом едва не засыпая отсидит до конца лекций, заскочит домой чтобы переодется и перекусить что-нибудь, а  в шесть часов сверкая неестесвенной улыбкой и белой блузкой с подносом в руках будет разносить напитки, устало пробираясь между тесно поставленными столиками. И за весь день у нее будет только пол-часа чтобы побыть наедине с самой собой – пол-часа после закрытия кафе, когда мерно тикают часы, шелестят разноцветные купюры, а дым от сигарет рисует причудливые узоры над головой. 
Он вспоминал ее руки, ее голос, улыбку, волнистые пряди волос. Образ жены рождался в его сознании вновь и вновь и он не мог избавится от него, как не мог избавится от тех двадцати лет, прожитых вместе. Она нашла в себе силы посмотреть ему в глаза, уходя. Она не исчезла, оставив на кухонном столе только белый клочок бумаги с безразлично-горькими словами.
Она не знала, что без нее в мойке на кухне росла гора грязной посуды. Она была хорошей хозяйкой и не допустила бы этого. Она не знала, что без нее он до поздна оставался на работе, пересчитывая по десять раз пачки купюр. Она любила ужинать вдвоем при свечах и огорчалась когда он задерживался. Она не знала что из-за нее его лоб прочертили морщинки. Она не знала, что на полу, как последняя память о ней осталась треснувшая стеклянная пепельница и окурки со следами красной губной помады были усеяны слоем пепла – это знак скорби.

Она вспоминала как уехала год назад, тогда ей только исполнилось восемнадцать. Хотелось вырваться из глухой провинции к свету. Она словно бабочка летела на огни большого города. Казалось свет его фонарей такой теплый и такой многообещающий окутает ее теплом. А он оказался холодным неприветливым и чужим. Казалось было невозможно быть одной среди этих улыбающихся лиц, но улыбки были отстраненны и безразличны.  Ей приходили письма. От родных, от друзей, от знакомых. Но их становилось все меньше и меньше, и строчки уже не могли отогреть ее сердце. Она осталась одна. Среди случайных знакомых, окружавших ее все эти дни не было ни одного, кого бы она могла назвать другом. В вихре дней и суете она не замечала что осталась одна, сон и усталость не давали печали закрадываться в сердце. И только пол-часа каждый день, когда она оставалась на едине с собой к горлу подступали колючие слезы. Физическая усталость и ужас одиночества переполнили ее как чашу, которой достаточно лишь одной капли, чтобы заплакать крупными слезами переливающейся через край жидкости.

Сложив деньги в конверт, он заклеял его и прикончив в две затяжки сигарету ушел наверх, проверить везде ли выключен свет. Она осталась одна. Потушила свечи. Поправила и без того ровный ряд стаканов. Подошла к окну задернуть занавески. По стеклу стекали капли. Через пару минут эти холодные капли потекут ей за шиворот. И потом... Она почувствовала, как отчаянье, словно липкая волна накатила на нее и глаза наполнились слезами.  Два ручейка потекли по щекам и несколько раз вздрогнув она всхлипнула и провела ладонью по лицу. Но слезы отчаянья не высыхают так быстро.  Она тряслась мелкой дрожью стараясь не дышать. Раздались шаги, он окликнул ее:
- Ты готова?
Замерев она сомкнула зубы, боясь что он услышит ее всхлипывания. Прошло несколько секунд.
- Идешь?
За спиной раздались шаги.
- Да что с тобой?
Он постоял несколько мгновений словно ожидая, потом положил руку ей на плечо и развернул к себе. В ее широко раскрытых глазах он увидел слезы. И отчаянье смешанное с болью. И еще несколько длинных мгновений он смотрел на нее, а потом словно заразившись отчаяньем обхватил за хрупкие плечи и прижал к себе. И она прижалась, содрагаясь от беззвучных рыданий, такая беззащитная в  его сильных руках. Она уже не сдерживала слезы, они потоками текли по ее лицу. Она обвила его шею и подняла лицо вверх, к его лицу. Они целовались нежно. Она вдыхала запах его туалетной воды и чувствовала горячую кожу сквозь тонкую материю одежды. Он гладил ее мягкие растрепавшиеся волосы и сжимал в объятиях, боясь причинить боль и не в силах отпустить ее... А потом они долго стояли обнявшись в полумраке пустого кафе. Он, с черточками глубоких морщин на лбу и она, с отчаяньем в больших заплаканных глазах.

Но отчаянье схлынуло. Стало неловко стоять обнявшись в полумраке. Она едва заметно шевельнулась и он отпустил ее. Утерев слезы она взяла сумочку. Он надел куртку. Включив сигнализацию они закрыли двери и вышли на улицу. Посмотрели друг на друга. Он хотел сказать что-то, но вспомнил лицо жены и промолчал.
- Ну, пока...
- Счастливо...
Поколебавшись он повернулся и пошел. Дома его ждала треснувшая пепельница на полу и окурки со следами женской помады, траурно припорошенные пеплом.
Она хотела окликнуть его, но вспомнила что завтра вставать в семь утра и промолчала. Она отвернулась и пошла. Дома ее ждала холодная постель и будильник который зазвонит через три часа...