Dead beauty

– Привет, Бист, что из деса вы мне сегодня порекомендуете?
Лохматая личность в кожаной куртке, называемая Бистом подняла на меня мрачный взгляд, перед этим блуждавший в местах настолько отдаленных в пространстве и времени, что возникало такое ощущение, что до моего прихода он наблюдал не что иное как распятие Христа в конце 1–го года до н. э.
– Здравствуй, коли не шутишь. – отозвалась личность и, вновь окинула гипотетическое место казни внимательным взглядом, запоминая мельчайшие подробности; за чем опять вернулась к моей горячо обожаемой, по меньшей мере – одним человеком – персоне. – Ну... есть вот хорошая такая группа Kwakodeath'97, самый свежий, только что записанный.
– Да нет, это слегка не то. У них там тексты слишком психованные. И музыка неважнецкая.
– Шутка ли, два человека играют. Ну хорошо, тогда... Decide, хороший такой альбомчик! – Бист покопался в коробке и извлек из нее кассету, которую тут же засунул в недра магнитофона. – Слушай и наслаждайся.
Из правой колонки донеслось жуткое рычание в то время как внутри левой подходила к кульминационному моменту какая–то трансгаллактическая военная операция – колонки с этими звуками, явно не справлялись, но личность не обращала на это ни малейшего внимания, да и я, впрочем, тоже. Мы оба слегка прибалдели.
– Ладно, – оторвался я от музыкального извращения. – Круто, ничего не скажешь. А еще что–нибудь?
– Ну, этот самый, Cannibal Corpse 6–й.
– Без Криса?
– О, а есть Six Feet Under...
– Знаю, у меня тоже есть.
– Ну что, ставить Каннибалов?
– Давай, черт с ним.
Один грохот сменился другим, в котором невооруженный взгляд и непривыкший слух вряд ли найдет более четырех различий, но мой слух профессионала сразу определил, что, если это и не старый Cannibal Corpse, то по крайней мере и не Decide. Я бросил взгляд на картинку на кассете, мило ухмыльнулся и взял в руки с целью рассмотреть по–внимательнее. Ужас как люблю картинки Cannibal Corpse – не смотря на уход старого солиста даже не в группу, а в новый проект, иллюстрации у них остались по–прежнему ужасно душещипательными и кровожадными.
– Ну как? – с заботой о ближнем в голосе осведомился Бист.
– Хорошо, уговорил. Возьму для коллекции.
Я протянул ему деньги и подождал пока он отсчитает мне положенные 25 копеек сдачи, забрал услужливо протянутую кассету и пробурчав в ответ на приглашение приходить еще что–то типа “может быть, но в Аду уж встретимся – это точно”, покинул милое заведение по продаже андеграундных аксессуаров.
Придя домой, на что мне потребовалось что–то около получаса за которые я раза три (то есть через каждые десять минут) изымал кассету из кармана и наслаждался попеременно то иллюстрацией к альбому, то редкими названиями песен, на перевод которых моих скромных знаний иностранных языков все–таки хватало, я первым делом снял с себя ботинки, куртку и, прекратив домашний стриптиз на столь многообещающей ноте, отправился в комнату с магнитофоном. Вынул из него кассету, которую слушал перед выходом – ей оказалась старая добрая Obituary начала 90–х годов и поставил свое новое приобретение, про себя подытожив: “94”. Это было число человеческое, равное количеству кассет на данный момент с учетом нового Cannibal Corpse.
“Devoured By Vermin” – прочитал я название первого музыкального кошмара, растянулся на диване и погрузился в пучину Каннибальской некрофилии.
Наконец–то я смог ознакомиться с картинкой более детально. Со свойственной группе кровавостью, на ней была изображена девушка, с лицом довольно даже милым, если бы не ужасный разрез через весь лоб, глаз и левую щеку. Такой же разрез шел через ее горло, белая блузка была разорвана и пропиталась кровью из многочисленных ран на ее некогда красивом теле. Порезы так же “украшали” ее длинные ноги, ее руки... Она лежала на каменных ступенях лестницы, целым своим глазом с болью и ужасом заглядывая мне прямо в душу. Ну смотри, смотри, красавица ты моя.
Началась следующая песня, исходя из мрачного названия и опять–таки моих познаний англоязычных медицинских терминов, повествующая о злостном удушении очередной соблазнительницы зомбифицированного некрофила, причем, зная крутой нрав группы, удушение это, наверняка, производилось внутренностями самой жертвы. И тут зазвонил телефон.
Ругая неповинное ни в нарушении моего почти что покоя, ни в живописуемых зверских убийствах средство связи, я почтил–таки его снятием трубки и предварительным выключением музыки – кто его знает, кто мне может звонить, может, соседи негодуют. В трубке клацнуло, пискнуло и зажужжало. Принимая это за искаженную телефоном музыку, можно было предположить, что звонил кто–то из моих, столь же озверевших, приятелей.
– Иванов, это ты?
– Звоня в квартиру Иванова, всяк звонящий должен тешить себя надеждой что трубку возьмет сам Иванов, а не секретарь Французского посольства, коее предположение ненавязчиво приходит в голову самого Иванова каждый раз когда какой–то придурок звонит ему и требует этого самого секретаря позвать.
– Ты что, обдолбанный?
– Нет, я всегда такой. Привет, Май Даинг. Сколько лет, зим и прочих времен 1997–го года. Как жизнь? Не забыл еще, или ты позвонил, по ошибке набрав не тот номер?
– Да нет, – Май Даинг хмыкнул, что по причине низкого качества телефонных каналов обратилось во хрип умирающего от белой горячки шерстистого квагомота. – Давно не виделись как–то. Знаешь, у меня позавчера был день рождения...
– Знаю... но не помню. Ну, с рождеством тебя. Твоим. Многих лет жизни, тяжкой и на долго запоминающейся смерти и последующего причисления тебя к ликам святых по причине сверх... э–терпительного мученичества.
– Спасибо, ты настоящий друг. Мне такого еще никто не желал.
– Я тебе еще и кассету подарю как–нибудь. Кстати, это так, к слову и совсем не привязано к делу – у меня день рождения был месяц назад.
– О! Поздравляю...
– Учитывая то, что ты все еще находишься под впечатлением моих сердечных пожеланий, постарайся удержаться от комментариев – мне жизнь святого, а к тому же еще и мученика, абсолютно не импонирует.
– Ну тогда я желаю тебе...
– Не надо...
– Что бы все твои убийства остались нераскрытыми.
– За это – спасибо, – улыбнулся я. – Но дальше не продолжай...
– Гы.
– Слышь, Май Даинг, как там на музыкальном плане? Есть что–нибудь новенькое?
– Куча Impaled'а, Immortal'ов, Diabolos Rising, Naos, это самое... Сейчас посмотрю...
– Ну–ну... А doom ты больше не слушаешь?
– Меня последнее время на black пробило.
– И это наш добрый заdoomчивый Май Даинг Брайд... O temporа, o mores, все течет, изменяется, сатанеет потихоньку...
– Ну... Слышь, Иванов, у меня тут такая пьянка намечается. Может пойдем где–то пива попьем...
– Обязательно. А еще я у тебя кассет парочку возьму переписать, а то мне для полного счастья шести штук не хватает.
– О'кей.
– Жди меня и я приду. ...если дорогу не забыл.
– Сколько мы не виделись?
– Пол года. Интересно, я тебя узнаю?
– У меня хайр такой...
– У меня тоже. Все. Жди. Конец связи.
Я включил Cannibal Corpse по–громче и начал собираться. Сперва накрапал неизвестный массовому читателю шедевр большой литературы – записку для мамы, начинавшуюся величайшим географическим открытием сродни открытию Христофором Колумбом нового материка – “Мама, я ушел гулять” и заканчивающимся типично утопической надеждой на на победу коммунизма: “Сегодня буду... наверное...” Затем выключил магнитофон, распихал по карманам с пол десятка кассет, начавших свою родословную в годы разлуки с другом детства и завершивших в момент покупки нового Cannibal Corpse, надел изувеченную нашивками куртку и отправился в путь. Вперед, Антоний, пиво ждет нас, а вытрезвитель – своих безымянных героев, коими, похоже, опять же окажемся вы с Май Даингом.
Путь мой лежал до остановки трамвая, далее – по рельсам через добрую половину города, потом – от остановки и за сим можно считать что цель достигнута. Май Даинг Брайд, названный так в честь одной из некогда любимых им групп был моим, простите за выражение, другом со времен бурной молодости в застенках последнего моего учебного заведения с коим мы сошлись на почве взаимных металлических интересов. Мы с ним пили пиво на переменах и переписывали друг у друга кассеты на протяжении вот уже более чем трех лет – в учебном заведении и после оного. Время от времени праздновали дни рождения друг друга, а вот виделись последний раз, действительно, около полугода назад.
Я подошел к дому друга детства и с тоской подумал о том что лифт вполне может не работать, коее состояние было для него наиболее естественным. Тем не менее, опасения оказались напрасными и разукрашенный содержательными надписями типично–сексуального и тяжело–музыкального содержания лифт честно довез меня до нужного 11–го этажа.
– Еще раз привет, – ухмыльнулся я. – Еще раз с днем рождения... нас обоих... и еще раз хай жеве heavy metall.
– Привет, Иванов...
– Ну и зарос ты, лохматый.
Май Даинг имел вид профессионального металлиста, т. е. волосы до пояса, а физиономия умоляла воздействовать на нее уже даже не бритвой, а ножницами для стрижки овец.
– На, это тебе – подарочек. – Я порылся в недрах карманов и извлек из них свои кассеты. – Это я тебе не дам, это – тоже, а вот это – держи. Мои телефонные пожелания остаются в силе, а там написано продолжение.
Он взял кассету и ознакомившись с дарственной надписью, радостно заржал.
– Спасибо.
– Не надо, графа Монте–Кристо из меня не вышло, а в следующий раз я подарю тебе противогаз.
Дружеская беседа полгода не видевшихся друзей детства не несла в себе особо важной информации и в глубинах памяти не увековечилась; за сим Май Даинг напугал меня музыкой нескольких абсолютно озверевших команд, а я похвастался кассетой Cannibal Corpse и на–конец мы покинули его жилище в направлении ближайшего места распространения пива жаждущему мирному населению.
– Где мы его пить будем? В подвале, как обычно, али упокоимся на ближайшем кладбище?
– Знаешь что, а поехали к подруге. У меня тут одна есть поблизости.
– Одна – это мало. Даже если мы и упьемся до того состояния, когда она начнет двоиться – то же самое сделаем и мы с тобой. И опять кто–то останется в гордом, но жутко незавидном одиночестве.
– Ничего, сейчас мы ей позвоним и она подружку приведет.
– Да, и пусть прошвырнется и еще пива купит.
– Да ладно, у нас и так хватит.
Он позвонил – причем, карточкой пришлось воспользоваться моей, так как он сам обычно уличные таксофоны не эксплуатировал и своей карточки не имел. Пока он о чем–то с жаром и потрясающей силой убеждения говорил в трубку, я закурил и занялся особо важным делом – начал насвистывать запомнившийся мотив из песни все тех же Cannibal Corpse.
– О'кей. Я договорился. А теперь – идем за пивом.
– Идем, идем.
Затоварились мы сим ценным продуктом питания по 85 стируккам за бутылку, и направили стопы свои в сторону очередной трамвайной остановки, что друг детства мотивировал неописуемой отдаленностью конечной цели нашего с ним путешествия.
– Знаешь, я такую группу слышал, – заявил он, открывая одну из новокупленных бутылок. – Satanic Mincer называется.
– Не знаю. Пиво–то дай!
Он протянул бутылку мне и открыл вторую.
– Там такая вещь! Там молитвы задом наперед читают, в одной песне из “Зловещих Мертвецов” кусочек. Милость такая...
– Верю. А я вот Cannibal Corpse слушал. Тоже весело.
– Кстати, а как там Сатаней?
– Нормально, когда мне последний раз судьба подкинула такую свинью и я видел его все еще живым и здоровым, он слушал Iron Maiden и курил такие сигареты, что я и мечтать о таких не могу. Он где–то на фирме, с компьютерами что–то, ворует их, что ли... А как там твоя предыдущая девушка?
– Какая?
– Не знаю, сколько их было между той и сегодняшней, но ту звали Клыкастик.
– Ничего, нормально. Я ее тоже пол года назад видел.
– Да... Течет, зараза... и изменяется.
– И что там у тебя новенького?
– Ничего. Учусь время от времени, а так... большей частью – дурака валяю.
И вообще, не люблю я рассказывать свою автобиографию. Не в данном случае, но это чревато тем, что тебе могут плюнуть в воспоминания, которые, особенно с высоты теперешних лет, становятся частью твоей души. Зато из Май Даинга я вытянул все, вплоть до оценок по изучаемым им в институте предметам, количества добровольно отдавшихся ему однокурсниц и даже – репертуара, исполняемого им в канун последнего Нового Года.

Новая дама Май Даингского черного сердца влачила свое существование по–панковски бедно и для полного счастья в полутора часах езды от самого Май Даинга. Бедность проявлялась, в первую очередь, в облезлости стен ее комнаты и в типичных пессимистических наскальных надписях украшающих их. “Все дерьмо кроме Меня”, “Мир не стоит того что бы в нем жить” и пр. и пр. Неоспоримый шедевр являла картина зарешеченного окна, батареи под ним и паутины в углу. Настоящей же паутины не было, из чего можно было сделать неутешительный вывод, что настоящие, не нарисованные, пауки уже вымерли от горькой безысходности и бессмысленности паучьего бытия. И вот к этому безотрадному дому Эшеров привел меня новоявленный Сусанин.
– Знакомься, Иванов, это Мсяо, это – Коррозия. Знакомьтесь, девочки, это – Иванов.
– Иди на фиг, – шепнул я Сусанину. – Полностью я, вообще–то, именуюсь Антоний $’шъыггръ Вампирусий Б. Б. II. Можно просто Антоний, можно просто $’шъыггръ (если язык не сломаете), можно – Вампир–Тоша, но тайну таинственного Б. Б. я не выдам в ближайшем будущем никому из смертных.
Мсяо молвила хрипло “очень приятно” и повесилась моему другу детства на шею, Коррозия же сделала некоторое подобие реверанса и на шею моего приятеля претендовать не стала. На мою, правда, тоже.
– Мсяо, а я, кстати, пиво принес. – Похвастался Май Даинг.
– И что дальше? Ладно, подожди, я сейчас принесу стаканы.
– Мы вообще–то люди не гордые, – заметил он: – Можем и из бутылки.
– Кто без стакана пива не пьет, – заявил я, после чего он передумал и пока девушка эти стаканы искала, я ненавязчиво, но критически, хотя и по возможности незаметно, осмотрел ее подругу.
Коррозия была невысокой блондинкой и, наверное, чем–то походила на девушку с картинки Cannibal Corpse... при жизни. Учитывая отсутствие какого–либо богатства выбора, я, в принципе, против не был, а подлежащее выпиванию пиво должно было вознести ее впоследствии, и подавно, на уровень идеала женской красоты в моем, подвергшемся пагубному влиянию death–metall'а, представлении о нем..
– Стаканы приехали...
И понеслось пиво в желудок исхоженной тропой пищевода и прочих элементов кишечника.
Пива я, вообще–то, выпиваю до литра без каких–либо необратимых изменений в моем самочувствии; далее – обычно – самочувствие не ухудшается, зато, начинает крениться в сторону буйного помешательства мое поведение. Постепенно, но уверенно и радикально. Количество вещества, необходимое до достижения кондиции дикого индейца после того как с него сняли скальп – i. e. состояния трупного окоченения – всю жизнь скрывалось за горизонтом моих финансовых возможностей. И на сей раз пиво закончилось прежде чем я начал хронически сползать с облезлого дивана на пол. Мсяо с Май Даингом уже покинули нас, пожелав перед уходом счастливо оставаться и случайно не залететь, из чего можно было вполне однозначно предположить если не в какую из комнат они удалились, то по крайней мере то, с какой целью они это сделали.
Коррозия уже пол бутылки назад как почивала в моих объятиях и с интонациями измученной весенним месяцем мартом кошки мурлыкала мне на ухо свою биографию. Рассказ, конечно, не лишен некоторого интереса и местами отдает сказаниями Малой Эдды, но мелькнувшая в голове мысль о скором времени превращения дня сегодняшнего в день также сегодняшний, но уже следующий, на время затмил нежное мурлыкание черной тенью горькой действительности. Плевать!
– Кэрри, радость моя, курить будешь?
– Ну давай, коли не шутишь. – Я прикурил сигарету и воткнул ей в губы. Она пару раз затянулась и спросила: – А почему $’шъыггръ?
– Что б страшно было. Боишься?
– Не–а.
– Ну вот... – я разочарованно скривился. – Нас – металлистов – только таким и пугать...
– И что это такое Б. Б. II?
– Это страшная тайна, скрытая от всех веками и непроглядным мраком моего юмора.
Мы допили пиво, докурили сигарету, я всунул в магнитофон одну из своих кассет и поинтересовался:
– Родители, вообще, скоро осчастливят нас своим нежданным приходом?
– Мсяо говорила что батя дежурит, а матушку она сплавила к соседям.
– Итак, в запасе у нас еще пол ночи. Во всяком случае, если я позвоню. Тут есть телефон?
– Нет.
– И черт с ним. Ну так как... ночи нам хватит?
– Ну, не знаю... А для чего? – ее губы ненавязчиво приоткрылись.
– Для обращения тебя, язычница, в христианство.
– А я и так верю в христианского Сатану. Достаточно?
– На первых порах. – я наклонился к ней и впился в ее губы, правда, для начала только взглядом. – А с другой стороны знаешь, ну его – это христианство – в место, соприкасающееся при сидении с сиденьем стула; знаешь, чего там нет?
– Ну...
– Греческого бога Эрота... А без него... да разве это жизнь?...
И наконец–то эксгибиционизм закончился и плавно перерос в обычный поцелуй.
– Так что такое Б. Б.?
– Это так важно?
– Да.
– Это я скажу только в момент интимной близости...
...и сказал...

Ночь. Тьма. Из города из Каира, что в стране Египет, импортная, в общем. Когда в Коррозии вызрел внутриутробный плод однозначного решения отправиться домой, так как дальнейшее пребывание в доме Мсяо становилось опасным по причине приближения к концу дежурства ничего не подозревающего родителя, я вспомнил об одной давно прочитанной исторической книге о временах не столь отдаленных по временной шкале, но давно минувших в отношении культурного богатства нации, а в часности о том ее абзаце где главный герой провожал свою даму домой, в результате чего ненавязчиво предложил девушке свои услуги в новом, отличном от героя–любовника качестве гида. Предложение было встречено с определенной долей воодушевления и некоторой долей сарказма, дескать гид из меня не выйдет.
– Выйдет. – Успокоил я ее. – Только скажи адрес и в самом крайнем случае, я просто нарисую новую табличку и повешу на первый попавшийся дом.
И вот мы с Коррозией побрели по улицам нашего города, с Каиром не имеющим ничего общего, ведя милую беседу о насущных проблемах неформальной молодежи в этом самом Не–Каире. Проблем получилось много и это почему–то не радовало.
Девушка жила в трех остановках автобуса от дома Мсяо, но так как в столь поздний (или уже ранний) час как начало четвертого, мало какой автобус осмелится, а если и осмелится – согласится оторваться от своих автобусных снов и покинуть свое теплое стойло в автопарке, дабы подвести нас – нам пришлось брести пешком. Во имя продления беседы, я решил поделиться со своей спутницей возникшими в момент бросания первого взгляда ассоциациями:
– Знаешь, Кэрри, а мне сразу показалось что ты похожа на картинку 6–го альбома Cannibal Corpse.
– И как, я должна расценить это как оскорбление, или как своеобразный комплимент?
– Скорее, как указатель конечной цели жизненного пути... Но–но, не в том смысле, – сразу же пошел на попятную я. – Я имел в виду предложение распространять увековеченные на фотобумаге отпечатки телесной оболочки, коии при столь ярко выраженной фотогеничности должны пользоваться прямо–таки неудовлетворимым спросом.
Она улыбнулась, почувствовав если и не весь смысл произнесенной фразы, то хотя бы его тип, а был это типичный комплимент... выраженный в нетипичной форме.
– А по–человечески этого сказать нельзя?
– Я предлагал выпускать календарики с твоим ликом. Цену адекватно спросу можно поднять до трех граблей за штуку. А если говорить еще человечнее – красивая ты.
Ой, как я люблю делать комплименты, по крайней мере, комплиментарная сущность которых еще виднеется за колючепроволочным забором черного юмора на грани оскорбления. По окончании оглашения разгадки она обвила мою ранее часто битую выю и запрокинула свое симпатичное личико для поцелуя.
– Ваше рвение к удовлетворению инстинкта продолжения рода, мадмуазель, конечно, похвально, но еще мама предостерегала меня не целоваться на улице дабы не смущать прохожих.
– Каких прохожих? – удивилась она. – Все давно спят к чертовой матери!
– Ну... Раз отмазка не прокатила, тут уж ничего не поделаешь....
Наконец, мы достигли почти что конечного пункта нашего путешествия. Пункт сей являл собой арку темной подворотни на улице Неизвестного Тракториста, с триумфом вести меня в которую девушка категорично и немотивированно отказалась.
– Я, между прочим, слегка замерз, – заметил я, но она, уповая на то что замерз я только слегка и на то что родители ее дома и на подобные провокационные действия с нашей стороны как питье кофе посреди глухой ночи да еще и не просто кофе, а, наверняка, с коньяком, посмотрят как на мелкий – в лучшем случае – разврат, предложила в арку все равно не заходить. Ну а домой – тем более.
– Опять не слава Черту! Можно я тебе хоть завтра позвоню? Ну пожалуйста!
– Хорошо, запоминай, больше двух раз не повторяю: 354–35–39, 354–35–39. Запомнил?
– Сейчас, запишу, пока еще помню. – И, не обращая внимание на ее попытки сбить меня с толку ласками и приговариваниями “забудь, забудь”, достал блокнот, забрал у девушки тут же выхваченную из рук ручку, в наказание не сильно щелкнув ее по носу, записал сам телефон, потом – поставил звездочку в виде сноски и дописал в низу страницы: “Самая красивая девушка”. Конечно, подобных записей было у меня штук пять, но пока “Самая красивая девушка” оставалась относительно этого в блаженном неведении, это могло сойти за еще один комплимент.
Напоследок я снабдил ее своей пред–предпоследней сигаретой и последним на сегодняшний день (в смысле, в виде постскриптума за день вчерашний) поцелуем и, подождав, когда она растворится во мраке архитектурного сооружения, развернулся и зашагал прочь.
Не успел я пройти и десяти метров, как тишину прорезал истошный визг, переходящий в захлебывающийся крик и завершающийся булькающим хрипом. Я сразу понял что кричала Коррозия и бросился обратно. Проскочив темную арку, я вновь оказался на свету, распространяемом во все стороны торчащим посреди дворика фонарем, причем, распространял он его настолько интенсивно, что после мрака подворотни я на какое–то мгновение ничего не мог видеть.
Когда же зрение полностью восстановилось, я пожалел о его наличии вообще. Кэрри лежала на ступенях лестницы перед подъездом, окровавленная и, несомненно, мертвая. Лицо рассечено, горло перерезано и я с ужасной уверенностью ощутил, что теперь она абсолютно похожа на кровавую картинку. На картинку этого проклятого Cannibal Corpse. И я знал что если я достану кассету из кармана и посмотрю на нее, там будет изображена она, моя Кэрри, в таком же... виде. И даже... тот же самый испуганно–удивленный взгляд. И... и только вместо ощущения своеобразной мрачной красоты картинки, теперь я ощутил ужас.
Боже, я только минуту назад сжимал ее в объятиях, ощущал вкус ее губ, час назад – безраздельно обладал ею, и теперь – смотрю на ее изуродованное тело. Только что она была жива и вот теперь она – труп. Только что смолк ее веселый смех, и теперь она мертва. Убита. Господи, и КАК!!!
Шорох за спиной вывел меня из оцепенения и я понял, что прошло не более одной секунды с того момента когда я увидел ее... такой, хотя и чувствовал я не просто часы, а годы, за которые я успел состариться. Вдоль позвоночника протекал ручеек пота, то же происходило и на висках, а руки нервно тряслись.
Я выхватил из кармана складной нож и, раскрыв его, бросился вдогонку убийце, хотя мой ножик показался бы элементом игрушечного кухонного набора в сравнении с оружием, которым была убита девушка. Я выскочил из дворика и никого не увидев, решил, что Он остался внутри, после чего ринулся осматривать подъезды, не успев даже подумать о том, что убить меня оказалось бы не на много сложнее, чем убить Кэрри. Мою Кэрри.
Однако, все три подъезда оказались пусты; Он как будто растворился в ночи. Как будто его и не было никогда, осталась одна мертвая девушка и я, напуганный, но горящей жаждой мести – жаждой убийства. И я б действительно бросился на него, если б увидел, не взирая на огромный нож и его, наверняка, превосходящую силу, но он исчез.
Как будто его и не было.
Когда я понял это – остановился посреди двора, под фонарем и опустил нож. Потом – спрятал лезвие и спрятал в карман, приблизился к мертвой девушке и присел на корточки.
Я взял ее руку в свои и поднеся к щеке и почувствовал как по другой щеке скатилась слеза. Вдалеке раздался звук полицейской сирены и начал приближаться. Когда он достиг пика, я смог расслышать даже скрип шин, я бережно опустил руку на окровавленный бетон и обернулся к темной арке, которая тут же осветилась вспышками фар полицейского автомобиля и стал ждать когда высыпавшие из машины полицейские подбегут ко мне, заломают руки и вытащат из кармана нож.
Так и произошло, только сначала они нацелили на меня свои пушки и приказали заложить руки за голову и встать лицом к стене добровольно...