Я люблю тебя

Маша сидела на лавочке, подобрав ноги, и вымученно, как будто ее заставляли, курила.
Вообще-то… если бы Мара услышала, что кто-то обращается к ней не иначе, как Маша, то она бы разъяснила всю философию неприятия этого имени, а при повторном оскорблении – дала бы в тык. Мара была агрессивным, слишком агрессивным буччом, и одевалась подобающим образом. Сегодня это были обрезанные до середины голени черные джинсы и свободная футболка с надписью хлоркой на спине – I like a girls. И это был один из ее самых компромиссных вариантов одеяния по отношению к обществу, которое так и норовило обидеть чью-либо «непохожесть». На голове Мары красовался ирокез, все правое ухо было исколото и маленькие серебряные колечки облепили его полуовал, пирсинг брови и губы усугубляли эту экстремальную картину.
Особый интерес к поведению Мары проявляли почему-то представители движения  Skinhead. Они подходили и зло говорили всякие мерзости. Приближаясь ближе чем на протяжение руки, некоторые, особо впечатлительные, а от того более озлобленные, получали хлесткий удар чуть ниже скулы. Безотказно. Эти пропитые хлюпики как подкошенные валились под ноги.
Мара была сильной девочкой с детства. Папа военный постарался на славу, воспитывая настоящие бойцовские качества в дочери. Отсутствие матери и какой-то нежной и ласковой составляющей семейного воспитания Мары принесли свои плоды. Например, Ирочка - соседка получала в подарок голого пупса на день рождение, а Алексей Владимирович дарил своей Маше велосипед и почему-то тюльпаны, которые вызывали у Мары что-то среднее между рвотой и зевотой. А со временем этот непонятный атрибут подарка и вовсе отпал, за ненадобностью.
Далее были бойцовские перчатки, кимоно, мячи для разных видов спорта и две теннисные ракетки – для дочери и отца. Впрочем… в жизни Маши Семеновой была еще музыка. Она играла на фортепьяно. Но эту тему Мара не могла затронуть даже мысленно… больно… потом.
В шестнадцать лет Мара приняла решение подстричься под бокс, чем вызвала такую редкую отеческую слезу. В это же время началась новая полоса в ее жизни – период бесконечных разъездов по городам и весям. Смена школ, непонимание и отталкивание Мары учениками, и как следствие - замкнутость, озлобленность и рост комплексов у такого еще маленького, сложного человечка - Маши Семеновой. От воспоминаний становилось тошно… ну почему все эти биографические факты принадлежали именно Маре?

- Выкинь, обожжешься! – ойкнула Женя и выхватила бычок из пальцев Мары, - Да что с тобой сегодня?
- Мне просто… с отцом сегодня встретиться надо, приезжает…
- Ну и что?
- Сложно это. Больно ему видеть меня с такой дурой, как ты, - улыбнулась Мара и  тут же получила затрещину, - Ну, Ласка, я же шучу!
- Тогда пойдем?
Мара вздохнула – «Пойдем».
Они обошли памятник Н… Мара в который раз отметила его несуразность. Зад поэта подпирал дикий цветочный венок из камня, а угол от брови до кончика носа, если смотреть сбоку, был резок до омерзения.
На Пушкинской июнь. Жарко и в волосы вплетается тополиный пух. Все пьют пиво, смеются и так и норовят попадать в фонтаны.




До метро девушки шли, взявшись за руки, и пели – «Потанцуй со мной, потанцуй со мно-о-ой дуэтом». Иногда Женя выбегала вперед и на ходу пыталась изобразить танец живота, безумно хохоча и смотря ласковыми глазами на Мару.
Именно этот нежный взгляд, который зацеплял и тянул за собой, и был причиной такого прозвища – Ласка. В такие минуты Мара испытывала непреодолимое влечение к ней и ничего не могла с собой поделать – целовала при всех Ласку в ее ласковые губы, заглядывая в такие ласковые глаза. Женя была девчонкой не промах и, работая исключительно на толпу, засовывала руки под Марину майку, закинув ногу. А потом смеялась, показывая какой-нибудь бубнящей старушонке язык и увлекая Мару вперед.


Встреча с отцом оказалась немного хуже, чем предполагалось. Сначала он обозвал Ласку «Сучкой», схватил Мару за шкирку и тут же получил локтем  в солнечное сплетение. Все – таки теряет выучку наш военный – подумала Мара, поддерживая бунтаря на ногах, после удара.
- Папа… ну как ты не понимаешь! – дочь кричала на отца, что было совсем дико для этой семьи из двух человек,… для бывшей семьи, - Ты сам меня такой сделал, сам. Вылепил такой! – она немного помолчала, приводя нервы и лицо в порядок, стирая эту гримасу боли и раздражения, а потом тихо добавила, - Если и дальше все пойдет в таком духе, то наши встречи придется прекратить. Так лучше и для меня, и для тебя.
- Маш…
- Называй меня Мара. Я же просила, - она почти рычала.
- Ладно… Мара. Пускай эта, - он даже не смотрел в сторону Жени, - уйдет.
Мара кивнула, подошла к Ласке и нашептала кучу извинений и нежных слов ей на ухо. Попросила уйти. Женя улыбнулась и провела ладонью по ее лицу… «До свидания, до вечера» - сказала Мара одними губами, провожая легкую, высокую девушку, с черными мелкими кудрями, которые так и прыгали у нее по плечам… и втайне завидовала самой себе.




Целый вечер бестолковых разговоров на тему – «Найди ты себе мужика». Мара умирала. Алексей Владимирович не стеснялся выражений, разговаривая с дочерью как всегда – четко, по делу… по-мужски.
Дочь пила пиво, курила и много молчала, боясь наговорить кучу гадостей. Перед поездом, на котором отец уезжал обратно, Мара сказала – «Ты на меня посмотри! Неужели ты думаешь, что два мужика в квартире – это предел мечтаний?»
Впервые за весь вечер Алексей Владимирович промолчал. Возразить было нечего. Так и распрощались – молча. Мара проводила поезд. Казалось, что все проблемы уехали на нем, рассевшись по вагонам. Вздохнула и побежала к метро, предчувствуя ночь, полную Ласки.



Нетерпеливые руки долго, мучительно долго боролись с ключом и замочной скважиной. Мара негромко ругнулась. Остановилась на секунду и снова продолжила дрожащими руками взламывать дверь. На уме крутились непристойные картины. Наконец Мара как тайфун влетела в коридор, чертыхаясь сняла ботинки и негромко позвала – «Ласка!»
Никто ей не ответил.
Заглянула в комнату и обнаружила Женю, спавшую в развратной позе на розовых простынях. Ее голая спина с длинной впадиной позвоночника была кофейного оттенка, черные кудряшки разбросаны по подушке… Мара нагнулась – они пахли теплом.
Завороженная, заторможенная она не могла двинуться, только тихо сидела рядом и наблюдала мерное дыхание подруги.
Мара провела бы так целую ночь, изнывая от нежности и не смея тревожить эту эстетику молодого тела, так нецеломудрено и одуряюще сладко спящего на кровати, но… черная голова немного повернулась к Маре, и смеющийся взгляд посмотрел на нее, через небольшую прядку волос.
- Хитрая… жестокая, - засмеялась Мара и стянула футболку, взъерошив ирокез на голове.
- Ну как там…? Ты огорчилась тем, что произошло… Да?
- Те чувства, что я испытываю сейчас… как бы помягче… расстройством и огорчением не назовешь, - и, подавив смешок, поцеловала Женю между грудей, с темными небольшими сосками.
- Я… ты знаешь, я так счастлива, что… Ма…ра…
- Тсс…
- Маррра!…




На улице распустилось солнце и пробивалось настойчиво через бардовые шторы – комната была затоплена этим красноватым темным светом. Мара похлопала рукой рядом, чтобы с непередаваемым разочарованием, обнаружить отсутствие Ласки. Смоталась. Работа эта мерзопакостная… ну хоть разочек бы, протянув руку нащупать теплое плечо… один бы только раз.
Натянув майку, Мара пошла на кухню. Это был некий ритуал – проснуться без Ласки, а потом пойти на кухню – читать ее записку и есть приготовленный ею завтрак.


«Мара. Несчастная моя… Что тебе снилось под утро? Спала, как эмбрион и постанывала, как волчонок… Не хотелось уходить, но… ты же понимаешь?»

Вот всегда так… мило, по-женски, мелочь какую-нибудь напишет, а потом оказывается что-то важное и упустила… звонить будет, истерично кричать в трубку – «Быстрей, быстрей, опоздаешь!!!» Мара улыбнулась и положила записочку в ящик на кухне, где лежала стопка таких же клочков.
На столе стояла овсяная каша…
Однажды Ласка пришла перед обедом и застукала Мару за выкидыванием ее спагетти в туалет.
- Мара…
- А… Женечка, - Ласка напряглась, «Женечкой» она была в исключительных случаях, - я… эээ…
- Ну… говори, тебе не нравятся макароны? Я приготовила, а ты…
- Да что ты! Очень нравятся, но… - Мара подняла рукав и оголила красивую линию мышц, - Видишь? Мне макароны нельзя. И точка.
- А почему ты не… Мара, ты не хотела меня расстраивать?! – и Ласка по щенячьи радостно бросилась на шею Маре, которая так и застыла над толчком со сковородкой в руках.
- Ну, в общем… да.

С тех пор, на столе, укутанная тряпочкой, неизменно стояла кастрюлька с овсяной кашей. Вот такое вот понимание.
Мара взяла компьютер и переслала статью в редакцию. «Ненормативная лексика, как неотъемлемая часть молодежного сленга». Смотря с кем общаться, все от человека и ситуации зависит  - это вывод статьи, которую как всегда обзовут «по-форматному». Например – «Х*й – междометье 21 века» или «Да здравствует свобода слова. Х*й, господа!»… в общем что-то в этом роде, но *** присобачат обязательно. 
Но работа корреспондента Маре нравилась – зарплата большая, начальник – знак вопроса, Мара его и в лицо-то не видела, коллеги – неизвестные переписчики… тебе задание – ты им отчет, и только редкие посещения здания редакции, где выдавали зарплату, нарушали полную отстраненность от рабочих этого известного издания.
Журфак МГУ как никак кончила, спасибо образованию.

Только Мара распаковала кашу и взяла большую ложку, предчувствуя отвращение и готовясь к сжатию в кулак всей своей силы воли, как в дверь позвонили… Мара так и застыла с ложкой во рту. Мысли лихорадочно работали – У Ласки ключ, папа вчера уехал, вроде, эээ… мамы нет с рождения, больше никому этот адрес неизвестен.
Это даже интересно… хотя ошиблись наверное.
Дзззззззынь!

- Здравствуйте, а Марию Семенову можно?
Мара прильнула к косяку, не в силах сдерживать дрожь тела, не в силах даже стоять на ногах… так остро пахнуло на нее знакомым запахом прошлого… эти глаза, за очками в черной оправе, и руки с длинными тонкими пальцами. Черные и белые клавиши, мелькание, мельтешение, нежность, ожидание, конкурсы и победы, и поражения…
Учительница первая моя… первая моя любовь. Это было целую вечность назад…
Маленькая, пухлая и с наглыми черными глазами Маша вошла в класс и увидела ее. Женщину – паутинку. Растрепанный пучок светлых волос, прозрачные голубые глаза за оправой очков, бледные руки…
- Маша? Тебя зовут Маша?
- Да, - ответила Мара и открыла рот, завороженная тембром этого звенящего голоса.
- Я научу тебя слушать, разговаривать и любить этот инструмент. Ты хочешь, чтобы я тебя научила?
Это звучало как приглашение в какую-то другую жизнь, в сказку… Маша покосилась на лакированный рояль с поднятой крышкой, на пюпитре стояли листы черные от точек с крючками… потом на женщину, заинтересованно смотрящую на нее…
- Хочу!


И они начали работать. Играть. Такой талантливой ученицы Надежда Иннокентьевна прежде не видела. Преподавателю нравился Машин характер – жесткий, настойчивый, ей нравилось говорить с Машей, держать ее за руку, поддерживать, заступаться за ее многочисленные прогулы по сольфеджио… Маша же… Маша влюбилась и как ненормальная выигрывала все конкурсы подряд, размахивая руками и чувствуя на себе взгляд из зала… преданный, поддерживающий. Но вся эта сказка, путешествие оборвалось, когда Маре исполнилось 16.
Именно в свой день рождение Мара призналась Надежде в любви… вышло это спонтанно. Надежда Иннокентьевна поощрительно гладила ученицу по плечу, когда та сидела за инструментом, Мара полуобернулась и, задумчиво глядя в окно, сказала – А ведь я тебя, Наденька, люблю.
- Ну что ты, Маша! – учитель улыбнулся.
Мара подошла, обняла свою Наденьку и поцеловала чуть ниже уха, шепча нежные слова и насыщаясь теплом ее тела, которое так давно желала.
Надежда Иннокентьевна не поняла этого… На понимание никто и не рассчитывал.
Мару оттолкнули, она ушла, под дикие «Это что еще такое?!» и «Кого я пригрела на груди?!»… и больше не возвращалась. Придя домой, она обрезала толстую косу до поясницы здоровыми ножницами. Какая к черту коса?
А вскоре они с отцом уехали в другой город. Так и не выдали Маше Семеновой муз-аттестат.
Но как это привидение оказалось здесь? Как оно узнало адрес неизвестной страны под именем – «Квартира Мары Бесфамильной?»
Отец. Он же живет теперь в том городе… через него и узнала, наверное.


- Что с вами молодой человек?
Мара молча наблюдала за ней. Улыбнулась высказыванию. Неужели так изменилась? Ну, похудела, побрилась наголо, оставив небольшой ирокез… пирсинг же не особо изменяет черты лица? Ведь так?
Мара сложила руки на груди, прикрыла глаза, запоминая ее такой, чтобы в отдельную коробочку… на память.
- Ничего. Все нормально. Так кого вам?
- Маша?… Семенова?… - Надежда приложила руку ко лбу, чуть ли не падая. У нее были такие родные, сочувствующие глаза, Маре хотелось целовать их и просить прощения, просто так… Просто потому, что любила ее, оскорбила ее… своей любовью. «Прости, меня, Наденька! Прости меня…».
- Нет. Здесь такие не проживают, - тихое безумие, руки тянутся в объятие, но, сдерживаемые, дрожат…
- Извините я…я ошиблась…да-да…
Вот и все.
Прошлое помахало ручкой, Мара помахала прошлому.
До свидания!

Нет… прощай.










Уставшая, молодая лесбиянка, как иногда называла себя Мара, сидела на кухне и курила. Затяжку за затяжкой, штуку за штукой… двадцать сигарет подряд. Потом на столе появилась водка. «Столичная» и огурцы. Мара пила, опять курила и опять пила.  Проблевалась. Стало лучше.
Как это, в сущности, странно – жить в чужом теле, не иметь того, что должно, просто обязано, быть. Странно обнимать девушку, поглощая, вбирая ее в себя, изнывая от влечения, но сознавая свою ущербность. Странно быть сильнее всех этих мужчинок, которым просто повезло, повезло, повезло… а ей нет.
Вспомнилось…
Мара идет по улице в черном кожаном пиджаке, черных брюках и ботинках. На голове творческий беспорядок темных прядей. Мара при галстуке, она идет со свадьбы. Горестно пьяная, печальная Мара идет со свадьбы своей первой девушки. Навстречу стучит каблучками симпатичная шатенка. Улыбается и чуть ли не падает на Мару. Мара ловит, смотрит сквозь черные рокерские очки на девчонку, от которой попахивает портвейном и сексом. А секс Мара чувствует всегда, когда он есть в ком-то, разумеется.
Непонятно доползли до темного угла, целовались. Шатенка извивалась как змея от умелых прикосновений. Осмелев, ручки с ноготками пробрались под рубашку… и что они там обнаружили? Небольшую, но определенно женскую грудь.
- Дура! Педерасты херовы, мужика не найдешь днем с огнем. ****ь, охуели совсем.
Мара сползла по стеночке, закурила. Не плакала, не убивалась… упивалась своим несчастьем, во всей своей силе развернувшемся внутри. Ненавидела свое тело, мускулистое, полу-мужское… полу-женское.


Грустные мысли, поганые и прожигающие мозг, бегали по стенкам черепной коробки, как черти неугомонные и жестокие. Баста! Хватит, достало…
«Такой, какой есть». Заснула.


Открыв глаза, обнаружила Ласку, горестно прикладывающую что-то мокрое ко лбу.
- Спи, дура! Совсем не жалеешь себя.
Мара перевернулась на спину и, подняв красивую, с длинными пальцами ладонь, спросила:
- Ласка… тебе нравятся мои руки? А грудь? – перевела дыхание, - А ничего, что у меня нет… ну, сама знаешь чего.
Ласка, розовощекая от смущения смотрела искрящимися глазами на Мару. Подняла футболку, с пристрастием осмотрела идеальную маленькую грудь, мышцы рук, бедра. Прижалась щекой к рифленому животу.
- Ты – мой мужчина. Я люблю своего мужчину. Никаких «но» и «бы» нет. Ведь так просто… Я люблю тебя.





Вот так и сказала.