Хорошо

            Время было около полудня, а мне было так скучно. Стояла палящая жара, и только порывы сухого ветра давали небольшое облегчение. Если стоять, раскинув в стороны руки и прищурив от слепящего солнца глаза, то ветер сначала начнет надувать куполом подол платья, а потом станет играть с ним, то поднимая, то закручивая вокруг тела... Хорошо!
Дома никого нет: родители с утра на работе, а сестра, которая была старше меня на семь лет, ушла к подругам, приказав мне со двора не выходить. Одна только наша собака лежала на боку в тени под грушей. Жарко и ей: длинный язык дрожал, а бока ходили ходуном.
— Что, мой хороший, пить хочешь? — спросила я и, наклонившись, погладила пса.
Гарик — так звали нашего питомца — поднял голову, замахал хвостом и лизнул меня прямо в лицо. Я отпрянула, а он поднялся. Это был большой дог серой масти с добрыми черными глазами. Обняв его за шею, я зашептала ему на ушко:
— Сейчас, сейчас, погоди немного...
Схватив его миску, я подбежала к крану и налила холодной воды до самого края. Затем, с трудом подняв тяжелую посудину и тихонько переступая, чтобы не разлить, понесла ее Гарику. Пёс бесновался и рвался с цепи. Пришлось повернуться к нему спиной и аккуратно оттеснить его, чтобы он не выбил воду из рук. Поставив миску, я долго смотрела, как Гарик жадно лакает, изредка поглядывая на меня и смешно поднимая брови. Затем он, вильнув хвостом, снова улегся в тень.
Жарко и скучно. Я вернулась к крану и так же ненасытно стала пить, а потом подставила под холодную струю руки до плеч и ноги, стараясь не замочить подол платьица... Хорошо!
Заходить в пустые, тихие комнаты не хотелось, и я решила сходить на улицу — позвать друзей. Но дойти до калитки оказалось задачей не из легких: раскаленный асфальт больно и зло обжигал босые подошвы. Пришлось пробежаться на цыпочках до бордюра, пролезть через палисадник и по мягкой земле выйти в тень за ворота.
Безлюдная улица встретила меня тишиной. Лишь где-то вдалеке, на шоссе, глухо гудели машины. От дома к дому я ходила и звала подруг. На мои крики выходили их родители и отправляли меня домой: девочки то ли спали, то ли обедали — словом, гулять не собирались.
И тогда я решила пойти к Лидке, которая жила на самом конце нашей улицы, хотя мама и запрещала мне с ней водиться. Лидка была доброй и веселой девчонкой с двумя рыжими косичками и веснушками на носу. Она была на два года старше меня, уже перешла во второй класс и умела читать. Жила она с мамой — вечно сердитой теткой (отец их бросил и уехал куда-то очень далеко).
По дороге я наврала немного цветов, подобрала сухие веточки и яркий фантик от конфеты. Подойдя к Лидкиному дому, я разложила все это богатство на скамейке у забора — играть в принцев и принцесс. Забор у них был новый, деревянный, выкрашенный в тёмно-зелёный цвет, а верхушки штакетника были вырезаны в форме заостренных сердечек. В тени на лавочке обдувал приятный ветерок. Я долго рассматривала картинку на фантике и представляла, какой же на вкус была съеденная кем-то конфета... Хорошо!
Поиграв, я стала громко выкликать Лидку. В ответ — тишина. Тогда я залезла на лавочку с ногами (выгляни Лидкина мама — обязательно бы отругала!). Мне было так скучно и одиноко, что хотелось быстрее выманить подругу на улицу. Я ухватилась руками за забор, приподнялась на цыпочки, просунула голову между досок и стала монотонно звать ее.
Вдруг мои ноги соскользнули со скамейки, и я на собственной шее повисла между двух деревянных сердечек!
Горло сильно сдавило с боков, и я не смогла вымолвить ни звука. Я попыталась удержаться руками, но пальцы быстро слабели, а вырезы забора под тяжестью моего тела всё глубже въедались в шею.
«Мамочка, помоги... мне стыдно... я не хочу... здесь оставаться... висеть... Мамочка, помоги...» — роем пронеслись мысли.
Стало нечем дышать. На мгновение я словно увидела себя со стороны: висящую на чужом заборе, с задравшимся платьицем, с побелевшими от натуги пальцами, глупо дрыгающую босыми ногами. Улица будто вымерла, погрузившись в зловещую тишину, а в висках глухо застучала боль: «Попытайся... ещё раз... в последний раз...»
И тут палец болтающейся левой ноги зацепил край лавочки! Я мгновенно оперлась на нее сначала одной ногой, затем крепко встала обеими на цыпочки. Из последних сил подтянулась на руках и осторожно высвободила шею из деревянного плена.
С трудом разжав затекшие пальцы, я опустилась на скамейку, одернула платье и тихо заплакала. Громко плакать я не могла — горло саднило и горело огнем. Смахнув слезы, застилавшие глаза, я осмотрела себя: ноги и живот были изрезаны царапинами и занозами, сквозь порезы проступала кровь.
Я поднялась и побрела домой. Жива... Хорошо!
У калитки меня ждала сестра. Увидев меня, она тут же закричала:
— Ну сколько можно тебе повторять, чтобы ты никуда не ходила?! Чучело, взгляни на себя! Стоило мне на час отлучиться — ты уже вся извозилась и платье порвала! Опять дралась? Девочка называется, позор! Вот скоро родители придут с работы, что я им скажу?!
Ответить я не могла — голоса не было совсем. Сестра больно сжала мои запястья и потащила во двор. Там, отвесив мне пару тумаков и подзатыльников, она стала мыть меня и переодевать, нещадно ругая на чем свет стоит.
Мне было больно. Но уже не одиноко... Хорошо!