В середине лет

Однажды, в середине лета, один человек поссорился со своей женой. На ровном месте. Взяли и поругались. И вот вышел он в тоске за калитку. Куда идти? Слева улица. Справа тоже. Там люди. Там знакомые. Начнутся вопросы-разговоры. По пиву, до ночи. Бестолково, как-то все. Одно и то же. Всю жизнь одно и то же. Пошел прямо. Там тихо. Лесок, трава, озеро. В дождик там никого. И пошел.
Шел, вздыхал  и обидой своей дышал. Потом орехи заметил. Раскусил. Обрадовался молочному зерну – как в детстве. Какие тогда орехи были! А черешни! В соседней деревне росли две огромные черешни. Они с пацанами, как воробьи налетят, рассядутся. Пока под кем ветка не треснет, не слезут. А потом, довольные, на велосипеды и – купаться.
Человек подобрел. Улыбнулся про себя. Он шел по лесной тропинке и шорох дождя казался чьим-то шепотом. Был бы он лет на двадцать моложе, может и стал бы прислушиваться. А сейчас ему думалось, что в жизни нет уже ничего таинственно интересного. Романтика казалась ему теперь болезнью молодости. Что-то очень похожее на первые волосы на щеках. Поначалу удивляет, волнует, занимает все мысли, а потом затихает. Словно на обочине дороги появляется еще один столб. Перестаешь замечать.
Пахло прелой листвой. Шорохи, запахи, муравьи на тропинке – все это жило в памяти, заставляло вспоминать то время, когда были другие мысли, другие заботы. Не такие, как сейчас. Человек нахмурился. Он не любил раздоры. Ему стало обидно, захотелось настоять на своем. По мелочи, но на своем. Наверно, эта мелочь и обидела жену.
По тропинке деловито полз жук. Человек переступил его и пошел осторожнее. Послышались голоса. Показалась вода. Человек взял правее, но там была мокрая высокая трава, и он вернулся на тропинку.
На берегу озера все-таки были люди. Взрослые, дети, собаки. Кто-то плавал, медленно раздвигая хмурую воду. Ухая и ахая. Кто-то жег костер, кто-то лежал под деревом на одеяле. Кто-то сидел на лавочке и целовался, не обращая ни на кого внимания.
Человек молча, не поднимая глаз, шел вдоль берега. Скоро людей стало меньше, заросли стали гуще. Тропинка вилась в крапиве и лопухах. Под ногами захлюпало. Но человек шел вперед. Ему захотелось увидеть место, где озеро кончается. Там где оно закругляется, ему полегчает жить на этом свете. В душе он надеялся, что озеро большое, и ему можно будет не возвращаться рано домой. Но оно становилось все уже и уже. Появились лилии. Стрекозы летали, удивленно таращась на мир. Выглянуло солнце. Стало припекать. Воздух над озером остановился, и только эхо приносило по воде далекие крики и мат отдыхающих. Звенели комары. Левую руку будто укололи тупой иглой. Человек убил слепня и тут же пожалел, что убил, но, почесав укус, спустился к воде и забыл про смерть. Теперь до того берега было метров тридцать. Плясала мошкара. Мелкая рыбешка выпрыгивала из воды и хватала мошку беззубым ртом. Кувшинки нежились в знойном мареве и в темной траве, похожей на еловые лапы, лежали на дне огромные щуки. Наверняка. Человек не мог уже вспомнить, почему ему всегда кажется, что в этой траве спят щуки. Кажется, и все. Ну, и ладно.
Было тихо. Пот струился со лба, стекал по спине. Но человеку было покойно. И он сидел на поваленной осинке и смотрел, как в воде отражался летящий высоко-высоко самолет. Надо было идти дальше.
Тропинка круто взяла вверх от озера и уперлась в решетку. Железный забор молча уходил в стороны от человека, разделяя землю на чью-то и ничью. Положенные прямо на траву рельсы поднимались к спрятанному в деревьях дому. Тут наверняка где-то собаки. Человек развернулся и чуть не свалился в ровную, метр на метр, яму. Желто-молочная от глины вода в ней было усеяна лягушками. Маленькие, большие, они пытались выбраться. Но ползти им надо было добрый метр по ровной отвесной стенке. Самые удачливые из них находились в 10 – 15 сантиметрах над водой и сидели неподвижно, то ли устав, то ли решив, что все уже хорошо. Несколько больших «серых звездочек» из последних сил держались на поверхности. Человек опустил в воду палку и подцепил одну. Она ухватилась за жизнь передними лапками, и человек стряхнул ее в прибрежные кусты. Он доставал и доставал из ямы лягушек, грустно улыбаясь от ленивой мысли, пришедшей из глубины памяти. В детстве, он, наверно, стал бы бросать в них камни, радуясь меткому удару. Или достал бы лягушку из ямы и убил бы палкой, с ужасом и интересом слушая ее смертный крик.
Дети не сразу становятся людьми. Вырастая, они долго еще носят в себе любопытного зверя, способного и убить, и умереть. Просто. Из любопытства.
Минут через пятнадцать человек достал из ямы всех, кто плавал. Остались те, кто карабкался наверх, спасая себя самостоятельностью. Он попробовал сталкивать их в воду. Подставлял им палку. Но те, недовольно урча, отталкивали ее и снова ползли по стене, предпочитая даже жизнь не получать в подарок. Человеку надоело их упрямство. Он встал, и, замяв чувство вины перед остававшимися в яме, пошел к берегу. Справа вода уходила под плотный ковер травы и водорослей. Озеро кончилось. Можно было возвращаться.
Человек заглянул внутрь себя. Там в темном уголке еще лежали, обнявшись, тоска и обида. Маленькие и чем-то пахнущие. Человек посмотрел на тину у берега, проводил взглядом тяжелую стрекозу в оранжевом воздухе и пошел обратно.
Скоро стали попадаться навстречу рыбаки. Они лежали в лодках, и удочки были похожи на кошачьи усы. Напротив одного из них человек присел. Коротко тенькала какая-то пичужка. Комары настойчиво липли на мокрый лоб. Муравьи пытались прогрызть ход в ступнях, закрывших им дорогу к дому. Человек подвинулся. Рыбак занервничал. Кому нужен зритель? В театре – да. А тут? Человек встал, топнул, стряхивая муравьев, и отправился дальше.
Снова разносился по воде гогот и детский визг. Дамы со смехом материли своих мужчин. Тинэйджеры на том берегу орали, пробуя силу глоток, упиваясь своей свободой и молодецкой удалью.
Пройдя отдыхающих, поднявшись по крутому берегу в лес, человек задумался. Он не знал, о чем он думает. Просто шел и думал. Мысли лились легко, и он радовался, что можно думать без помех. Он любил лес еще и за это. За мысли, которые слышал и которые пока не понимал. Обида ушла. Тоска, изгадив напоследок весь угол, тоже, вроде бы, испарилась. Лес кончился. Человек посмотрел на свой дом. На окна на четвертом этаже. Там никого не было видно.
Было жарко, и улица гудела от машин и других людей, пытавшихся различными способами оправдать свое существование среди этой красоты. Где красота на улице? А там же, где и в лесу, и в любом другом месте – внутри. Самое дорогое в человеке то, что внутри. Там, среди кровавых кусков плоти есть что-то такое, что позволяет нам  убивать, предавать, насиловать и любить других людей. Человек не знал себя изнутри. Много ли там хорошего отложилось или только дерьмо всякое.
Жена молча открыла дверь. Она была ожесточенно красива. Человек прошел на кухню. В одиночестве съел яблоко с хлебом. Склонил голову на руки, и, когда жена пришла кормить его ужином, он уже спал, тяжело прислонившись щекой к теплой столешнице




***