Виолончель

                Nothing Else Matters…
                Не верь в это.
Взгляните на меня. Я требую жалости. До истеричного крика, ну же, где вы все, те, кто обещался любить и помнить, почему же в одну короткую минуту, когда скулы сводит от внезапной боли, свет льётся из глаз прозрачными липкими каплями, а в горле застывает вязкая досада, почему вы не видите меня сейчас, не слышите меня, не хотите понять!!! Я не кричу, я прячусь, я слишком гордая, даже для того, чтобы в памяти осталось воспоминание об этом моменте, он забудется, вы никогда не узнаете, что были нужны мне, всего один маленький миг – больше, чем всю жизнь, тот самый, который мог бы сделать меня счастливой… если бы раздался вдруг режущий звук телефонного звонка, внезапного и пронзительного, если бы на плечо тихо легла добрая и до боли близкая рука, всего несколько слов, как возможно для меня счастье сейчас, именно в ту минуту, когда грудь сдавило сладкой болью незаслуженной обиды, когда одиночество слепит глаза слезами, когда страшно от отчаяния, что время и расстояние заставляет отвернутся всех тех, кто мог бы помочь – никакое чутьё им не подскажет, сердце не вздрогнет в минуту моего кризиса, а я никогда не расскажу… Вы не узнаете…

Слёзы – святая вода. Где ещё найти столь материальное подтверждение острой душевной боли?!. Даже кровь бывает фальшивой и ошибочной, а слёзы, самые живые, самые пронзительные и неуместные, они святы в своём одиноком полёте с дрогнувших ресниц на мягкую поверхность щеки. Чьи-то мысли, чьи-то слова приходят слишком поздно, им не успеть за вороньим криком одиночества… Как же хочется оказаться рядом с кем-то из вас, положить тяжёлую от солёной воды голову на родное плечо и разрыдаться счастливо и протяжно… И мне не нужно объяснять, почему слёзы, раскалённые и яркие во внезапном порыве боли, высыхают в ту же секунду, так же быстро, как и уходят воспоминания о таком близком и таком невозможном ответе на стон, похожий на голос скорбной ночной виолончели…

Мне больно. Я задыхаюсь сейчас, мне не хочется жить, и с каждой секундой промедления утекает прекрасный в убийственной гармонии момент, момент томительного, дрожащего, истерического ожидания, что же вы, я жду – ещё секунда – время уходит, я успокоюсь сама, что-то мягко сотрёт из моей памяти воспоминание об этих острых мгновениях. Я требую жалости. Никто никогда не услышит мою боль, никто из тех, кто обещает и хочет быть рядом, беречь меня от ударов, укрывать от сквозных жестоких взглядов, от зверских криков, от равнодушия с приветливой улыбкой… Бред, это невозможно, в такие высшие минуты, когда в груди, разрывая кожу, растут исковерканные и невидимые ни для кого крылья одиночества, вас не будет рядом…
Опомнитесь. Оглянитесь. К чему же всё, если никто не способен чувствовать человека, притаившегося в тёмной комнате и смело и нагло плачущего, с уверенностью, что его никто не найдёт и со слепой надеждой, что чудо случится… что острые и твёрдые руки уверенно притянут его к себе, а потом обнимут в порыве высшей нежности… Просто шагните в темноту, поверьте абсурдной мысли, что, быть может, всё не так хорошо, как хотелось бы верить… Вперёд, за дверью вы услышите сдавленные всхлипывания маленького больного человека, который так верит в вас, так любит вас, так ждёт, о, Господи, простите меня за всё это…
Такого не бывает. Я срываюсь в просьбе о помощи. Откликнитесь. Я требую жалости, сейчас, в эту самую секунду, эгоистично и нелепо, мне плевать на всё законы, правила, ограничения, запреты, на реальность, на любой повод заткнуть уши сладкой ватой неведения; боль нельзя убить верой в безнадёжность, и пусть вновь и вновь будет молчать телефон, пусть не скрипнут половицы в коридоре, пусть я снова промолчу потом, когда всё кончится, пусть… Я буду верить в другое – я знаю, вы услышите меня, вы придёте, вы клялись быть рядом, ведь клялись, клялись… Я никогда не перестану верить, не перестану слушать тишину, если не умру однажды в момент ожидания, откликнитесь однажды, когда двуликая надежда уйдёт с испуганной улыбкой, когда при очередной встрече я вспомню о чём-то стёртом незаметно, но не смогу сказать, что же так рвётся на волю из меня, разбиваясь о костяную решётку разума и рациональности, умоляю, почувствуйте, не улыбайтесь тогда…

Молчу я. Словно газовое облачко уходит от меня, покидает меня скорбь одиночества. Мне не хочется кричать. Не нужна память, чтобы оставить рубец в душе. Я не верю, что вы сейчас рядом, пусть даже это обман, но я верю, что однажды, когда вновь остро и протяжно, разрывая потревоженную душу, запоёт моя виолончель, кто-то невидимый вдруг заплачет в унисон…