The batic

Маленький флакон из тёмного стекла стоит передо мной. Из него медленно выползают странные бесформенные существа, дымчатые призраки. Их тёмные силуэты завораживают, они распространяются по комнате, пронзая мои ноздри тонким, нежным ароматом, заставляющим дрожать, медленно листая сознание, прочерчивая воспалёнными дисками зрачков осязаемые линии по трёхмерному пространству комнаты.
  Дым. Они похожи на причудливых медуз, плавающих в толще океанской воды. Они почти прозрачны, они двигаются по столу, отодвигаясь дальше от слепящего своей белизной лоскута шёлка, неподвижно распростёртого на моём столе, как в препаровальной ванне, и глухого пока.
  В моих руках – изящная стеклянная трубочка причудливой формы. Она будет мной, она исполнит за меня волшебный танец на поверхности безликой пока ткани, она нарисует мои чувства своим остриём, вырежет на холодной поверхности переплетённых волокон имена, которые нельзя назвать вслух, слова, от которых содрогаются стены, линии жизни, взятые с человеческих ладоней, давно истлевших в моей мёртвой памяти. А чувствами моими будут пары раствора из флакона, которые окружают меня, не дают мне дышать, заставляя слабеть с каждым вздохом, надрывно хрипят на ультровысоких нотах невысказанную песнь. Песнь одиночества и любви.
  Новый вздох. Странные существа из флакона проникают внутрь меня вместе с воздухом. Им необходимо зарядится моей энергией, получить частицы моей жизни, чтобы запечатлеть их в своём последнем полёте. Они щекочут моё нутро, делая меня слабым и беспомощным. Они симулируют любовь.
  Шелест трубочки по бумаге. Тихий визг шёлка. Они воссоединяются, трубочка танцует, а ткань вздрагивает от её прикосновений, задыхаясь от проявления невидимого ранее чувства счастливой тяжести. Призрачные существа бьются внутри стеклянной шахты, пытаясь вновь стать свободными и подняться наверх, чтобы там продолжить свой волшебный завораживающий полёт над немой крышкой стола, которая символизирует для них земную твердь. Но им не суждено снова стать свободными. Они обязаны подчиняться мне, потому, что сейчас – я Бог, я творец. Каждый человек имеет право хоть раз в жизни повелевать миром, хотя бы тем, чем он хочет повелевать. Для меня весь мир сосредоточился сегодня в отдельно взятой комнате. На отдельно взятом столе. На отдельно взятом лоскутке шёлковой ткани.
  Я рисую. Мои мысли, кишащие в задымлённом сознании скачут по венам к руке, отдаваясь пульсами в трубочку, заставляя призрачных существ внутри неё биться и петь ещё выше, а потом стремительно лететь вниз, чтобы оставить след на клочке шёлка, чтобы выстелить тонкую дорожку своим бесформенным мистическим телом, чтобы застыть на нём, как воск от незажжённой свечи застывает во влажных горячих ладонях полумертвеца на исповеди.
  Порождения тёмного флакона умирают, запутавшись в шёлковых нитях. Они оставляют сложную паутину из бесформенных цветов и сломанных лучей мёртвого фиолетового солнца, которое светит в моей голове. Я улыбаюсь, растягивая губы в кривой гримасе сардонического смеха. Память, спящая практически постоянно, иногда взрывает мои виски болью воспоминаний и несбыточных надежд. Иногда она щекочет моё горло забытыми запахами и вкусами, самыми дорогими и приятными, которые приходили ко мне в темноте, когда глаза и уши отказывались мне подчиняться.
  Шёлк продолжает извиваться и стонать. Я почти чувствую эту немую боль некогда мёртвого предмета, который теперь оживает на глазах. Он живой, этот маленький клочок ткани, покрытый теперь причудливыми маршрутами. Он живёт моими чувствами. Это я его создал.
  Треск. Палочка не выдерживает наплыва мыслей и вопля застывающих в ней призраков. Она с хрустом раскалывается, осыпаясь лёгким сверкающим снегом над шёлком, который постепенно приходит в себя от острой боли насильственного оживления. Микроосколки вонзаются в шёлковые нити с лёгким шорохом, оставляя за собой следы золотистого света. Обломки стеклянной палочки падают на пол у моих ног. Они больше ни к чему. Они лишние. Они не стоят эмоций, сверкающих на шёлковом звере, распростёртом под моим оживляющим взглядом на столе. За ними со стола летит и опустевший флакон.  С глухим ропотом он соединяется с бесконечной плоскостью пола, мгновенно становясь частью её, добровольно взрываясь оранжевым дождём, вливаясь в жидкое дерево, расплавленное давлением, окружающим его. Остаются лишь круги на деревянной воде.
  Я жду. Слежу, как охладевают смолкнувшие тела существ из разбитого флакона. Шёлк, задыхаясь от жизни, с ужасом следит за моими действиями. Он чем-то похож на красивую женщину, которая страдает от своей наружности. Мне нравятся такие. Я создал из кусочка мертвого материала живое существо, так пусть это будет женщина, самая прекрасная, какая только может быть. Мой несуществующий идеал, моя Галатея. Она будет жить, когда не смогу жить я. Но это будет потом.
  Пришла очередь для следующего участника. Самого главного в этом танце, вращении по кругу вокруг своей оси, разбрызгивании живительных капель по поверхности уснувшего мира. Этот участник должен открыть глаза ожившей ткани. Он должен заставить её, не имеющую способности к мыслям, прочувствовать порождения чужого сознания. Моего сознания.
  Батик. Нежные чистые чувства, заключённые в алюминиевые тюбики. Их осталось совсем мало, когда-то я слишком неосмотрительно тратил их на мир, щедро раздаривая душу окружающим. Хватит. Пора повторно вдохнуть жизнь в узоры, ограниченные мёртвыми привидениями на шёлке. Узоры, засыпанные стеклянной крошкой, которая теперь подобно морю шумит от испуганно-истеричных всхлипываний ткани, такой прекрасной, но не способной прочувствовать того счастья, которое её окружает, той любви, которая разрывает её на части.
  Как жаль, что многие цвета-чувства уже закончились. Осталось только девять, но больше мне и не нужно. Я могу смешивать чувства на палитре, образуя новые, названия для которых ещё нет. Они слишком противоречат сами себе, чтобы быть признанными этим суровым и парадоксальным миром. Но я использую их. Необходимо, чтобы шёлк почувствовал всё буйство чувств, которое может возникнуть, переплетаясь с одной-единственной мыслью, мыслью, которой он обязан своему оживлению.
  Первая краска. Безликая серая субстанция, поражающая своей однообразностью и равномерностью. Несмотря на частое использование, тюбик всегда остаётся полон, это чувство слишком бесконечно, чтобы когда-нибудь быть исчерпанным. Тоска.
  Тоску нельзя смешивать с другими цветами. Получится пошлость, грязь. Тоска единственна. Я ритмичными движениями наношу её ровным слоем на край материи, наслаждаясь результатом. Теперь мне не нужна кисть, я рисую пальцами, чтобы пульс, кишащий эмоциями, бился в унисон с тканью, застывающий в сером холоде, веющем от непрозрачной и слепящей краски.
  Фон закончен. Пора приблизиться к центру композиции. Я открываю ещё два тюбика, обжигаясь о резьбу маленьких винтов на их крышках. В одном – сверкающая краска жёлтого цвета. Это Ненависть. Она шипит кислотой на моих пальцах, кожа вскипает от безбрежного проявления гнева. Она полна ярости и невысказанных обид, мести за смертные грехи, сотворённые в этом мире. Не стоит прожигать шёлк такой краской,  лучше смешать её с соседним зелёным цветом, который поражает своим желеобразным составом. Страх. Он дрожит в своём тюбике, постоянно отслаиваясь слезами бесконечного испуга. Соединив Ненависть и Страх, я получаю салатовую жижу. Мерзкое чувство, но оно кишит эмоциями, целуя мои пальцы. Воссоединим его с шёлком, который протяжно стонет от новой связи. Мне нравятся эти звуки.
  Из следующего тюбика податливо выскальзывает липкий кусочек Лжи. Она имеет ярко-красный цвет, смешиваясь с остатками ненависти, становится приторно оранжевой. Эта удивительная и противоречивая краска, пугающая своей непризнанной открытостью и чистотой, которые не видны глазу. Я зажимаю её в кулаке, чтобы не ускользнула сквозь пальцы, но она всё же выливается, оставляя на шёлке несколько пятен. Что же, этого вполне достаточно, с ложью нужно быть особенно осторожным, ведь она ещё понадобится…
  Пришла очередь для опустошённого тюбика, в котором почти ничего не осталось. Я изо всех сил сжимаю его в кулаке, пытаясь высвободить хоть каплю драгоценного чувства. Наконец, ко мне на ладонь скатывается несколько фиолетовых частиц Радости. Она похожа на жидкое стекло, этот волшебный цвет поражает своей чистотой и свежестью. Я плавно скольжу пальцами по шёлку, ткань благодарно и бережно принимает чудесные фиолетовые капли. Радость должна оставаться чистой, её нельзя смешивать с Ложью, которая пытается незаметно прокрасться между границы из мёртвых приведений. Но они, даже мёртвые, зорко охраняют единство цвета, их застывшие тела надёжно прячут Радость от Лжи.
  Стеклянные осколки сверкают в фиолетовых лучах. Я наслаждаюсь своей радостью, ощущая под пальцами тихое дыхание шёлковой ткани. Пора двигаться дальше, высвобождая новые эмоции.
  Моя новая краска, которая немного отличатся от всех остальных. Она появилась у меня совсем недавно, поэтому я не успел потратить её. Я впервые открываю её, чтобы насладится густым и бесконечно красивым синим цветом. Это Любовь.
  Она поёт. Вся комната наполняется дивным синеватым сиянием и глубокими космическими звуками, плавно опускающимися вниз. Я опьянён, захватывая полные ладони новой краски. Восторг поднимается во мне, когда я танцую пальцами по поверхности застывшей в нетерпении ткани. Волшебство, колдовство вокруг. Комната расцветает. В одном синем цвете смешались все цвета-чувства, подобно спектру, который может появится на чистом небе после жестокого ливня. Я не могу управлять ими, их изящество пугает меня, поэтому я решительно откладываю тюбик с Любовью в сторону. Он выполнил свою задачу. Осталось только добавить к нему немного Лжи, чтобы чудесный свет не слепил глаза. Ложь не смешивается с Любовью. Она ровно и податливо ложится сверху, прикрывая чрезмерную яркость. Тихий елейный голос Лжи приглушает чистое пение синего цвета. Мне становится чуть легче, но в душе шевелится осадок разочарования.
  На шёлковом лоскутке остаётся совсем немного места. Есть ещё три цвета, которые должны гармонично расположится на нём. Я беру в руки бесформенный тюбик, который кажется мне то большим, то маленьким, то светлым, то тёмным. Трудно понять этот изменчивый цвет, но я всё же улавливаю едва заметный оттенок Охры. Как близка мне эта краска, кажется, она наполняет меня изнутри. Мой любимый цвет. Безумие.
  Самая живая краска. Она вздрагивает, бурлит и пенится, взрываясь миллиардами разноцветных пузырьков. Она постоянно находится в движении. Её цвет меняется с каждой секундой. Танец этот завораживается, не даёт опомнится. Я стремительно отвожу глаза, пытаясь поймать себя на реальности. Слепо черчу своими пальцами, выкрашенными в Безумие, по расплывающейся поверхности шёлка. Он вздрагивает и исчезает в вихре русых брызг, но я догадываюсь в чём дело, усилием воли закрываю тюбик, окунаясь в материю снова.
  Теперь работа моя почти завершена. В центре ткани остался лишь небольшой бесцветный круг, разделённый призрачной границей ровно посередине. Эта грань очень тонка и почти не заметна, но нельзя допустить, чтобы последние два цвета смешались, их гармония – в стремлении друг к другу, как стремятся друг к другу губы влюблённых, разделённые стеклянной стеной. Им не суждено соединится, в их соединении когда-нибудь разольётся Тоска, ибо она – смесь последних двух чувств, которые я держу в своих дрожащих руках. И этот миг перед поцелуем, самый загадочный и желанный, я хочу отобразить в центре своего творения, он замкнёт череду красок.
  Чёрный и Белый. Нежность и Боль.
    Нежность похожа на отверстие, дверь в никуда. Она чиста, полна тепла и удушающей духоты невысказанности, постепенно переходящей в свободу. Темнота. Нежное сияние чёрной краски завораживает. Она бесконечна, как космическое пространство, в ней можно утонуть, как в воде. Нежность естественна и легка, это высшее чувство, я с содроганием дотрагиваюсь до неё, чувствуя головокружительное наслаждение, которое обволакивает моё сознание беспросветной пеленой счастья, граничащего со смертью.
  Волна проходит по извивающемуся в сладкой истоме шёлку, заставляя его подняться над поверхностью стола и закружится в полёте, скидывая с себя сверкающие чёрным светом осколки. Женщина, сотворённая мной оживает, она становится объёмной. Её нежное тело, украшенное дивным рисунком опускается на стол. Она прекрасна, красота, подобно морскому ветру, освежает меня…
  Со слезами от вынужденной разлуки я закрываю чёрный тюбик, который является мостом между душой и телом, телесной и внутренней оболочкой. Остался один, последний, я сжимаю его в левой руке.   
  Боль слепит глаза своей девственной красотой. Ей можно приглушить любой свет, создать любой оттенок. Но в чистоте своей она нестерпима, она сводит с ума своей красотой, вселяет безумный ужас, внушает ненависть, взрывается  любовью, растекается нежностью, изворачивается ложью, дрожит радостью, поглощается тоской… Она отрывает от земли, разрывая тело в клочья, дробя кости черепа изнутри, растягивая кожу, свёртывая кровь… 
  Она ломает пальцы на моих руках, когда я последним усилием воли опускаю её на живую объёмную женщину лежащую на столе передо мной. И мои барабанные перепонки взрываются от леденящего душу стона, который сметает всё на своём пути, разбирает стены моей комнаты…
  Боль убивает меня, заставляя прочувствовать величайшее счастье. Она сливается со мной, заставляя терять контроль над своим телом, как можно потерять контроль над душой, открывая охру. Собрав последние силы, я сметаю со стола батик, краски тонут в деревянной воде. На столе остаётся лишь спящая женщина, приходящая в себя после невыносимых мук. Она жива, она будет жить. Она расскажет о своём создателе миру… Когда-нибудь потом… 
 
  Звёздные системы в инвертированных тонах пролетают перед моими глазами как вспышка. Я не ожидал такого конца, я вообще не ожидал конца, но теперь уже всё равно. Работа завершена, что ещё нужно тлеющему сознанию, отторгающему инородное тело? Телесная оболочка рассыпается, как карточный домик. А душа, беззащитная и лёгкая, взмывает куда-то вверх вместе с дуновением ветра… Она свободна.

Свободна…