Вначале, как всегда, было слово. И слово это, как водится, было произнесено в неожиданном месте и в неожиданное время. В то хмурое осеннее утро я, тогда ещё аспирант Московского государственного университета леса, стоял посреди двора Всероссийского НИИ лесного хозяйства и лесомелиорации, расположенного в подмосковном городе Пушкино. У меня перед глазами возвышалась гора приговоренных к уничтожению старых книг из местной библиотеки. Почему-то российские библиотекари считают, что чем старше книга, тем меньше в ней надобность в наше время и, не спрашивая специалистов, отправляют на свалку сотни фолиантов. В то же время в таких грудах любителям-книголюбам удавалось найти исключительно ценные раритеты. С этой тайной надеждой пришел сюда я и на этот раз.
Моим надеждам, похоже, не суждено было сбыться. Этот книжный Монблан состоял преимущественно из материалов съездов и пленумом ЦК КПСС, речей К.У. Черненко и Ю.В. Андропова, перемешанных с "Целиной" и "Возрождением". Я уже собирался совсем плюнуть на это дело и уйти, когда взгляд случайно упал на темно-серую картонную обложку, скромно смотрящуюся на фоне ярких обложек книг идеологического содержания. Обуреваемый чувством, сходным с тем, что посещает охотника при виде редкой добычи, я схватил книгу, словно бы боялся, что она сейчас исчезнет.
Прочитанное название заставило меня вздрогнуть и понять, что я пришел сюда не зря. На скромной картонной обложке было выведено: "Опыт маршрутной характеристики стаций Богучарского уезда, из-во ВСХИ, 1931". Открыв первую страницу, читаю фамилии авторов - В. Конаков, З. Онисимова. Тогда эти фамилии ничего мне не сказали.
Как могла эта книга, посвященная природе моего родного края, оказаться на подмосковной свалке? Кто допустил подобное святотатство? Впрочем, задавать подобные глупые вопросы некогда. Торопливо (словно боясь, что отнимут) прячу ценную находку в портфель и поспешно покидаю двор.
С того момента прошло десять лет. Десять лет раздумий, сомнений, вопросов. Десять лет, в течение которых найденная на свалке книга была перечитана от корки до корки не один десяток раз, дабы не упустить ни одной мелочи. Десять лет меня не оставляла мысль - пройти маршрут авторов через восемьдесят лет после них. Посмотреть, руководствуясь их описанием, как изменилась природа в тех местах, сохранились ли встреченные авторами массовые виды или сменились другими и по какой причине.
Наконец, в один из зимних дней словно внутренний голос сказал мне: "Сейчас или никогда! Или этим летом ты осуществишь свою мечту или уже не осуществишь никогда! Действуй же!"
И началась лихорадочная подготовка. Полгода составления смет, разработки маршрута, выбора мест стоянок, различных согласований, споров, выбивания средств, подбора и закупки снаряжения.
И вот в результате всех подготовительных мытарств солнечным июньским утром мы едем автобусом "Воронеж - Кантемировка". Вместе с двумя преподавателями едут восемь студентов факультета физической культуры, которым обещали участие в экспедиции зачесть как практику по экологии. Пройдет несколько часов, и столь долго планировавшаяся и готовившаяся экспедиция начнется.
День первый
В Кантемировку мы прибыли около трех часов дня. Отсюда на юг когда простирались скифский степи, на Руси прозванные Диким Полем. Когда здесь рос ковыль такой высоты, что полностью скрывал всадника, и бродили неисчислимые стада диких лошадей тарпанов.
Нельзя сказать, чтобы Кантемировка произвела на нас благоприятное впечатление. Скорее даже наоборот. Для райцентра он, наверно, даже больше среднего, но застроен практически одними частными усадьбами. Только в центре мы встретитили несколько "хрущовок", горделиво возвышавшихся над окрестными строениями, словно небоскреб "Эмпайр стейт билдинг" над Манхэттеном.
Нам потребовалось некоторое время, чтобы найти здание местной районной администрации. Поначалу мы хотели запросто отметить наши командировки на расположенном рядом с автостанцией почтампе, но нам вежливо (и на том спасибо) объяснили, что сие учреждение разными там командировочными не ведает, у неё другие более важные функции, и направили в администрацию.
Администрация оказалась довольно непрезентабельным зданием грязно-серого цвета в четыре этажа с елочками (явные претензии на Кремль) у крыльца и неизменным Лениным перед парадным входом. В указанном нам кабинете нас встретили с явно какой-то опаской и отправили к главе админситрации. Кабинет главы района мы нашли довольно быстро. Нас не стали долго задерживать, секретарша попросила нас подождать, потом несколько минут отсутствовала, а затем, вежливо улыбаясь, вернула нам командировки. Как и положено - со всеми печатями и подписями, но без даты (дескать, ставьте сами, какие хотите). Сам глава выйти к нам не соизволил.
Немного уязвленные таким невниманием местных властей, мы уже собирались покинуть местный "Белый дом", как наше внимание привлекла висящая в коридоре карта "Сельскохозяйственное районирование Кантемировского района". Для натуралиста всегда полезно знать положение с сельским хозяйством в исследуемом районе. Если верить карте, на территории, куда мы направлялись, преобладало "зерновое хозяйство с молочным животноводством стойлового содержания". Информация не сильно нас удовлетворила, но ничего лучшего предоставлено не было.
Наконец мы вернулись к с нетерпением ожидавших нас студентам. Они времени зря не теряли и уже подкреплялись купленными в местном магазине батонами, запивая их кефиром и йогурами. Предложение разделить с ними трапезу мы приняли с благодарностью, так как у нас во рту не было ни крошки уже почти десять часов.
После короткой трапезы сверяем маршрут по карте. Нам предстоит двигаться на юг вдоль железной дороги. Перед мостом надлежит свернуть влево и двигаться вдоль русла реки Федоровки до плотины водохранилища. Где-то в районе плотины мы планировали устроить первый привал.
Наконец пришло время выступать. Не скрою, что в тот момент испытывал некоторое беспокойство: как-то поведут себя наши подопечные в этих далеких от бдительных взоров деканата местах? Да и для нас самих предстоящее испытание было отнюдь не легким. Нам предстояло пройти за неделю более восьмидесяти километров по малонаселенной территории на полной автономии. Да и что представляет из себя местное население? Как-то оно нас встретит?
Старательно отгоняя от себя мрачные мысли, наверно, несколько нарочито бодрым тоном даю команду к выступлению. Подхватываем рюкзаки и начинаем наш марш. С первых же шагов начинают давать о себе знать недочеты в нашей экипировке. У кого-то неудобный рюкзак, кто-то недостаточно затянул лямки, кто-то неудачно уложил его, у кого-то жмет обувь. Мне лямки рюкзака, несмотря на то, что они были снабжены специальными ватными прокладками, уже в первый день разбили в кровь плечи. Да и выбранная нами тропа явно не похожа на те хорошо утоптанные туристские дорожки, к которым мы привыкли в окрестностях Воронежа. Она идет по склону длинной выемки, так что ступни приходится ставить под углом и соответсвенно балансировать, а значит, тратить дополнительные силы.
Впереди открывается вид на привокзальный перрон. Решаем выйти на него и пройти сколько возможно по асфальту, чтобы хоть немного сэкономить силы. Внезапно идущие впереди останавливаются, издав некое недоуменно-восхищенное восклицание. Смотрю в указанную ими сторону и вполне с ними соглашаюсь.
Если бы среди вокзалов проводились конкурсы красоты, то кантемировский вокзал, несомненно, имел бы немалые шансы на победу. Старинное здание, построенное в стиле архитектурной эклектики начала XX века, поражает своими формами и богатым декором. На фоне окружающей застройки вокзал смотрится этаким арабским скакуном на фоне табуна, состоящего из деревенских лошаденок. Вдобавок ко всему вокзал недавно отремонтирован и выкрашен в яркие голубые и розовые цвета. От него веет некоей неповторимой провинциальной экзотичностью. Здание как бы говорит: "Смотрите на меня, любуйтесь, в столицах вы такого не увидите". Незамедлительно решаем сфотографироваться на его фоне.
Однако надо спешить. Видим впереди железнодорожный мост и сворачиваем налево. Дорога ведет через окраины Кантемировки. Замечаем нескольких представителей местной молодежи в возрасте от десяти до пятнадцати лет, с любопытством наблюдающих за таким необычным явлением, как группа молодых людей, нагруженных рюкзаками с тяжелой поклажей. Один из аборигенов важно спросил: "На единичку, на двойку?", демонстрируя незаурядные знания в области туристических нормативов. "Экспедиция!" - небрежно бросаем в ответ, повергая зрителей в недоумение.
Наконец поселок закончился. Перед нами открывается вид на плотину, за которой поблескивает вода. "Пруд", как называют его кантемировцы, довольно внушительных размеров и вполне заслуживает названия "водохранилище". Берега почти все поросли ивами и ясенем, среди которых заметны светло-зеленые пятна вездесущего клена американского. На водной глади заметны выводки крякв и лысух, над которыми парит темно-бурый со светло-серыми крыльями болотный лунь.
Мы проходим ещё с километр, после чего начинаем искать место для привала. Студенты настаивают на том, чтобы разбить палатки прямо у дороги рядом с удобным для купания местом. Однако Константин Юрьевич - опытнейший полевик, прошедший Приморскую тайгу, Среднеазиатские горы и пустыни и даже амазонские джунгли, исчезнув на несколько минут из поля зрения, внезапно появляется из прибрежных ивовых зарослей, после чего приглашает пройти за собой.
Пройдя несколько шагов, путешественники обнаруживают посреди ясенево-кленово-вязовых зарослей восхитительную поляну, покрытую мягким зеленым ковром, состоящим из клевера, тимофеевки и дикой клубники. Идешь по такому ковру, а нога утопает в траве по щиколотку. "Совсем как в Хабаровском крае!" - Константин Юрьевич аж прищелкивает языком от удовольствия.
Вполне с ним соглашаемся и быстро начинаем разбивать лагерь. Не прошло и десяти минут, как палатки установлены. Посреди поляны находим почти заросшее кострище. Бодро стучат туристические топорики, костер разведен, и менее, чем через полчаса в нём уже кипит наш нехитрый ужин. Ничто так не возбуждает аппетит, как свежий воздух и усталость. С ужином и чаем покончено мешьше, чем за четверть часа.
После ужина решаем искупаться. Рядом с лагерем место для купания явно неудобное, и студенты просят разрешения сходить на небольшой пляж ближе к Кантемировке, по моим наблюдениям пользующийся популярностью у местной молодежи. С некоторым сомнением даю разрешение, строго-настрого запрещая всякие контакты с аборигенами.
А сами с Константином Юрьевичем решаем совершить небольшую прогулку в окрестностях лагеря, дабы иметь небольшое представление о том, что же представляет из себя территория, по которой нам предстоит пройти? Как выглядит в натуре это "зерновое хозяйство с молочным животноводством стойлового содержания"?
Место, где мы расположились, представляет собой правый берег довольно глубокой долины реки Федоровки. Высота возвышающихся над нами склонов достигает пятидесяти метров. Склоны довольно круты и поросли преимущественно мятликом, среди покрова которого встречаются куртины ковыля. Вдоль дороги встречаются довольно внушительные заросли чертополоха. Кругом разбросаны островки степного кустарника дерезы. В сопровождении двух студентов, не торопясь, поднимаемся по склону.
Вокруг нас порхают мелкие разноцветные бабочки - грязно-белые брюквенницы, нежно-сапфировые голубянки и мелкие мрачноватой темной окраски сатиры. Сурок приветствует нас своим бодрым свистом. Постепенно смеркается. Из прибрежных зарослей доносится необычный крик пастушка - таинственной болотной птицы, чей голос невольно наводит на мысли о кикиморах и прочей болотной нечисти. С противоположного берега водохранилища доносится "буханье" выпи, из камышей слышен воинственный треск дроздовидной камышевки, а возле нашего лагеря заводит свои вечерние рулады лягушачий хор.
Студенты уже ждут нас у костра. Негромко тренькает гитара, уже явственно ощущается аромат приправленного степными травами чая. За неторопливой беседой незаметно летит время. Уже совсем стемнело, Костер догорает. Утомленные дорогой, свежим воздухом и новыми впечатлениями расходимся по палаткам. Закончился первый день нашего путешествия.
День второй
Вчера мы договорились, что подниматься будем в половине седьмого утра. Я проснулся на час раньше и решил искупаться (к слову сказать, этому ритуалу - утреннему купанию - я не изменял в течение всей экспедиции). Осторожно, чтобы не разбудить Константина Юрьевича, вылезаю из палатки. Несмотря на ранний час, в воздухе уже довольно тепло. От глади пруда поднимается густой туман.
Уже на берегу меня нагоняют двое также проснувшихся рано студентов. Втроем решаем искупаться поближе к лагерю, хотя место здесь и не очень удобное. По праву начальника экспедиции я потребовал, чтобы честь первого окунания была доверена мне.
Войти в воду оказалось делом довольно непростым. Поначалу пришлось продираться через стену прибрежных тростниковых зарослей. Когда это препятствие было, наконец, преодолено, моя нога вдруг резко ушла по колено в почти полуметровый придонный слой ила. Вдобавок я до крови исцарапал руку о стебель телореза. Все эти перипетии я не забывал ехидно-мазохистски комментировать. Потом студенты мне признались, что за это время их неоднократно посещала мысль спокойненько уйти в лагерь и оставить своего преподавателя погибать в коварных топях.
Наконец мне удалось выбраться на чистую воду. Вода была теплая. Я проплыл с полсотни метров и ради интереса решил проверить глубину. Результаты оказались неожиданными. Находясь почти посреди пруда, ваш покорный слуга спокойно встал на ноги (дно здесь оказалось более твердым), причем вода мне не доходила даже до груди.
Тем временем студенты успели преодолеть тростниково-телорезовый барьер. Однако только они собрались насладиться свободным плаванием по водной глади, как увидели своего руководителя идущим "по морю, яко по суху". В ещё не окончательно рассеевшемся тумане зрелище, очевидно, было настолько необычным, что один из "мучеников науки" споткнулся о подводную корягу и до крови рассадил себе большой палец на ноге.
Во избежание роста показателей травматизма в самом начале экспедиции приказываю прекратить омовение и возвращаться в лагерь. Правда, после купания нам ещё несколько минут пришлось отмывать ноги от прибрежной грязи.
В лагере мы застали уже полное оживление. На костре варится завтрак. Трое друзей - Вася, Паша и Андрей - отчаянно ругаются, укладывая рюкзаки и путаясь в своих и чужих вещах. Позднее Паша мне признался, что в этой экспедиции первый раз в жизни одел рюкзак на плечи.
Через несколько минут, съев завтрак и наслаждаясь утренним чаем, уточняем свой дальнейший маршрут. Нам предстоит двигаться в юго-восточном направлении по долине реки Федоровки. Следующий ночлег намечаем в районе слободы Гармашевки.
Поначалу дорога ведет нас по той же долине. Слева возвышаются поросшие злаками и дерезой склоны, справа - почти непроходимые прибрежные заросли. Бабочек здесь летает ещё больше. Помимо уже виденных ранее брюквенниц, сатиров и голубянок встречаем многочисленных пестрых репейниц и эффектных темных с мелкими красными пятнами шашечниц. Вдоль опушки зарослей летает довольно крупная бело-серая бабочка галатея. Передвигаемся в сопровождении почти непрерывного свиста сурков.
По настоянию Константина Юрьевича задерживаемся здесь, чтобы обследовать эти склоны более подробно. Студенты, оживленно перекликаясь и издавая то восхищенные, то изумленные возгласы, рассредотачиваются по склону. То и дело слышатся призывы "Константин Юрьевич! Кирилл Викторович!" с указаниями каких-нибудь симпатичных бабочек или ярких жуков.
Внезапно Константин Юрьевич издает какой-то придушенный возглас и, сбросив рюкзак, бросается в погоню за кем-то, отчаянно размахивая сачком. Студенты воззрились на руководителя с некоторым недоумением. В их лицах читался явный вопрос: "Уж не сошел ли наш руководитель с ума?"
А Константин Юрьевич, ударив сачком по кусту дерезы, резко остановился и поднес сачок к глазам. Затем, издав торжествующий вопль, устремился к нам. "Голубянка! Угольная! Римн!" - оживленно жестикулируя, кричит завзятый энтомолог.
Мне оставалось лишь развеять сомнения студентов относительно помрачения умственных способностей их руководителя. Голубянка угольная, или римн, является весьма редким, занесенным в Красную книгу, видом бабочек. На территории нашей области места её обитания можно пересчитать буквально по пальцам одной руки. Её гусеницы питаются листьями степного кустарника дерезы. Сокращение численности этой бабочки произошло вследствии постепенной деградации степей, вызванной распашкой и выпасом. Только на таких крутых склонах и возможно сохранение этого редкого вида. Забегая вперед, хочу заметить, что заросли дерезы нам ещё попадались во время экспедиции, но угольной голубянки мы больше нигде не нашли.
Наконец запыхавшийся Константин Юрьевич достиг места, где мы стояли, и показал нам свою добычу. Взору студентов предстала маленькая бабочка с крыльями почти черного цвета. На первой паре крыльев проступала неясная светлая рябь. В глазах студентов замечаю разочарование. Они ожидали увидеть что-то необыкновенно красивое и яркое, а тут какая-то черная мелочь.
По дороге до слободы Зайцевки угольные голубянки попадались нам ещё несколько раз. Константин Юрьевич с удовольствием сообщил нам, что даже если наша экспедиция больше не найдет ничего, то один результат уже налицо - найдена новая популяция редкого занесенного в Красную книгу вида.
Пройдя километров семь, вступаем в слободу Зайцевку (или, как её называют местные жители, Зайцовку с ударением на "о"). На самой околице студенты жадно бросаются к колодцу. Нет ещё и одиннадцати часов, а солнце уже припекает и фляги у всех пусты. Пьем вдоволь приятную колодезную воду, наполняем все емкости водой и двигаемся дальше.
Зайцевка - довольно большое село, имеющее школу и аж два магазина. Мы зашли в один из них, но кроме стены, заставленной хомутами, и набора бутылок со сладкой водой (цены в полтора раза выше, чем в городе) ничего там не увидели. Чьё-то предложение купить хомут, "чтобы потом его по очереди нести", почему-то не было воспринято всерьёз. Эти хомуты для меня до сих пор - неразрешимая загадка. За весь наш путь, пролегавший по сельским районам, мы не видели ни одной лошади.
Посреди села стоит церковь, являющаяся, как мы позднее выяснили, памятником архитектуры XYIII века. На наших глазах эту церковь реставрировали. Судя по виду, выделенных средств хватило только на штукатурку стен нижнего яруса, хотя реставрация длилась уже третий год.
Мы уже добрых километров пять топали по единственной улице слободы Зайцевки и уже начали сомневаться в правильности выбранного направления. Тем более, что дорогу нам преградил довольно обширный залитый водой луг. Сверившись в очередной раз с картой, определяем, что перед нами болотистая пойма реки Федоровки. Мы, оказывается, всё время шли вдоль её русла, хотя открытой воды ни разу не видели. Только кое-где берега некогда протекавшей здесь речки обозначали небольшие куртины тростника.
На преодолении заболоченной территории ушло порядочно времени. Посланная вперед разведка из двух студентов, вернувшись, сообщила, что справа от дороги обнаружен вполне приличный пруд с песчаным дном и пригодный для купания. Решаем свернуть к нему и искупаться, благо пот уже пропитал нашу одежду и начинает застилать глаза.
Пруд действительно оказался небольшим, но отличным. Песчаное дно, прозрачная вода. Над водой реют ласточки-береговушки и острокрылые черные крачки.
Из прибрежных зарослей тростника донесся крик болотной курочки камышницы. Эта птица действительно чем-то напоминает небольшую симпатичную курочку, но вместо гребешка у неё на лбу блестит ярко-красная лысинка. Вблизи камышница очень элегантна: иссиня-черные голова, шея и грудь, кофейного цвета спина и крылья. Эти птицы совершенно одинаково свободно чувствуют себя и на суше и на воде. Несмотря на внешний облик, действительно сходный с курицей, камышница является родственницей журавля, с которым сходна не только в анатомическом строении, но и по характеру межсемейных, межродительских и межптенцовых отношений. В этих птиц совершенно замечательные птенцы абсолютно черного цвета и рано становящиеся самостоятельными.
Мы с удовольствием погружаемся в прохладную воду. Кто-то из студентов, добравшись до противоположного берега, с восторгом кричит: "Тут раков полно!"
Студенты уговаривают меня задержаться здесь, отдохнуть и половить раков. Благо до слободы Гармашевки, если верить карте, осталось не больше пяти километров. Охотно соглашаюсь, после чего часть студентов блаженно растягивается на травке, вытянув изрядно утомившиеся ноги, а трое начинают с самозабвением нырять возле противоположного берега в поисках раков. А мы с Константином Юрьевичем, как всегда, пользуясь остановкой, решаем осмотреть ближайшие окрестности.
Берег пруда порос многолетними травами, среди которых выделяется люцерна и несколько видов клевера. Это место явно используют под выпас скота, так как земля здесь сильно истоптана копытами. Позади небольшого леска, растущего с южной стороны от пруда, простираются бескрайние поля. Разочарованные, мы уже собираемся вернуться к нашей стоянке, как вдруг Константин Юрьевич, вскрикнув, выхватывает сачок и бросается за кем-то в погоню.
Через минуту он возвращается с победоносным видом. На этот раз его добыча - белый сатир суворовка - вид, хотя и не занесенный в Красную книгу, но до этого обнаруженный в нашей области всего один раз в Прихоперье. По виду суворовка напоминает обычную капустницу, но темные пятна на крыльях у неё образуют красивый правильный узор, чем-то напоминающий шахматную доску.
Возвращаемся к нашей стоянке с победоносным видом. Большинство студентов уже вылезли из воды и лишь двое самых упорных продолжают истово нырять возле крутого противоположного берега. Всей добычей оказался всего один мелкий рак, которого из жалости отпустили.
Неохотно начинаем собираться. Уж больно понравился нам этот маленький, но симпатичный прудик. Но надо спешить. Солнце уже начинает клониться к закату, а нам нужно ещё найти место для стоянки и разбить лагерь.
Дорога проходит через довольно однообразную равнину, представляющую собой поля преимущественно многолетних культур (нам попадались по большей части различные кормосмеси, состоящие из клевера, люцерны и различных злаков), перемежающиеся однопородными тополиными лесополосами. Из бабочек вдоль лесополос летают галатеи. Правда, Константин Юрьевич замечал несколько раз суворовок, но поймать их не удалось.
Наконец по обоим сторонам дороги начинаются усадьбы и огороды Гармашевки. Это село (Конаков и Онисимова называют его, как и Зайцевку, слободой) также довольно вытянуто вдоль когда-то весело журчащей речки Федоровки и так же на её окраине имеется довольно большой пруд, куда мы и направляем свои стопы, рассчитывая найти подходящее место для ночевки.
Но... Внезапно посреди села нас останавливают два дюжих молодца в пограничной форме. Довольно грозно спросив старшего, они препровождают нас с Константином Юрьевичем в неказистую хату, над входом в которую красуется надпись "Штаб пограничного отряда".
Наличие пограничного отряда здесь, в центре России, кажется нам просто нелепым. Увы, уже тринадцать лет, как нет СССР, и между некогда братскими республиками пролегли настоящие государственные границы. Похоже, и сами пограничники понимали нелепость происходящего. После короткого разговора (кто мы, откуда и зачем здесь оказались) нам великодушно простили нарушение режима пограничной зоны и даже показали удобное для размещения лагеря место. При этом намекнули, что если мы вдруг захотим порыбачить, то "бредешки" они нам в момент обеспечат.
Пруд в Гармашевке довольно велик, хотя и несколько меньше того, на берегах которого мы останавливались на наш первый ночлег. Однако у него приятное песчаное дно и такие же берега. Место для лагеря мы выбрали прямо за плотиной. Здесь была довольно высокая трава и приятно пахло перепревшим сеном. Мы первым делом с удовольствием освежили свои "взопревшие" во время похода телеса, установили палатки и стали готовить ужин.
Студенты разложили перед костром свои коврики туриста, мы с Константином Юрьевичем сели на своих надувных матрасах, заполняя дневники и обсуждая итоги дня. В этот момент наша идиллия была нарушена появлением двух машин: новенькой тридцать первой "Волги" и шестой модели "Жигулей". Из машин вышли четверо несовершеннолетних особи мужского пола (старшему, как потом выяснилось, было всего четырнадцать лет). Они по-хозяйски подошли к нам. Как начальник экспедиции, я решил взять инициативу в свои руки.
- Здравствуйте, молодые люди! - произношу, как мне кажется, одновременно вежливо и властно. Мой тон, явно выдававший педагога, похоже, произвел на юнцов впечатление. Они вежливо ответили на приветствие и даже слегка поклонились.
Приглашаю гостей к палатке. Называю себя. Слова "доцент" и "педагогический университет" сражают визитеров окончательно. Они явно испытывают неловкость. Не упуская инициативу, открываю перед парнями полевой определитель птиц и прошу показать знакомых им представителей местной орнитофауны.
Далее разговор приобретает научный оттенок. Выясняю, что стрепетов в окрестностях уже давно не видели, а вот дроф один из парней встретил недели две назад на своем огороде. Гуси иногда прилетают на пруд, а трех лебедей застрелил этой весной местный браконьер. Филин живет прямо на окраине Гармашевки в заброшенной ферме. Фазанов кругом "полно" (с ударением на первый слог) в прибрежных ивах ("Да вы утром увидите"). Удовлетворив свою любознательность, прощаюсь с гостями, которые убираются восвояси, а мы вздыхаем с облегчением. Но регламент визитов на этот вечер, похоже, ещё не был исчерпан.
После ужина двое студентов отпросились искупаться на пруд. Не прошло и пяти минут, как они прибежали, запыхавшись, и сообщили, что на пруду плавают какие-то невиданные ранее крупные утки ("здоровые, как гуси"). Схватив бинокль, следую за неутомимыми натуралистами.
Как и следовало ожидать, посреди пруда плавает выводок ярко-рыжих уток огарей со светлыми головами. Свои гнезда огари устраивают в норах сурков и лис, за что их иногда называют земляными утками. Одновременно с сурками они почти исчезли в наших краях к середине сумасшедшего XX века, а сейчас их численность, одновременно с численностью сурков, восстановилась. Выглядят эти птицы, конечно, эффектно, но ничего необычного в них нет. Они нередко встречаются у нас по Дону южнее знаменитого "Дивногорья".
Разочарованный, я уже собираюсь вернуться к палаткам, но студенты настойчиво показывают в другую сторону. Там на поверхности пруда также плавает выводок уток чуть поменьше огарей с ярко-рыжими головами, черной шеей и белыми боками. Видеть таких ранее мне не приходилось.
Поспешно возвращаюсь в лагерь к своему определителю. Так и есть... Вот они, мои незнакомцы. Красноносый нырок - обитатель степных озер Южной Европы, Казахстана и Средней Азии. Этот вид является реликтом исчезнувшего океана Тетис, некогда простиравшегося от современного Средиземноморья до Монголии. Численность красноносого нырка за последние сто лет заметно сократилась. Ученые так до сих пор и не выяснили причину. Может быть, это явление связано с циклическими колебаниями земного климата и связанных с этим изменений растительности? Например, при очередном увлажнении климата и заполненни озерных чаш водой, тростники здесь вымокают и ныркам становится негде гнездиться. И наоборот, при усыхании водоемов на мелководьях появляются обширные прибрежные заросли, а в хорошо прогреваемой воде развивается масса различных водорослей, используемых красноносыми нырками в корм.
Красноносый нырок не встречался у нас уже лет пятьдесят, да и раньше вопрос о его гнездовании был далеко не бесспорным. И вот нам, кажется, удалось дать окончательный ответ на вопрос: гнездятся ли красноносые нырки в нашей области?
Пока я ещё переживаю увиденное, возле нашего лагеря останавливается явно битый жизнью и сельскими дорогами "Жигуль". Из него выходят двое незнакомых нам мужчин в пограничной форме. "Ну, началось! - думаю. - Не иначе. как кто-то донес о нас пограничному начальству, и оно пришло препроводить нас под белые руки куда следует за нарушение пограничного режима. Да ещё и нашим гостеприимным хозяевам достанется".
Ну пограничное начальство (а к нам прибыл сам начальник местного пограничного отряда) было настроено явно миролюбиво. Он со своим заместителем принесли нам целую трехлитровую банку молока и несколько копченых рыбин. Из разговоров выяснилось, что начальник отряда - мне ровесник, сам родом с Кургана, а здесь служит четвертый год ("А диалектизмы местные к тебе уже прилепились" - отмечаю про себя). Пограничники явно рады новым людям, да ещё и целой экспедиции. Они начинают бурно рассказывать о своих охотничьих подвигах. Начинают приглашать нас с Константином Юрьевичем к себе домой, выразительно щелкая по горлу. Из солидарности со студентами вежливо отказываемся.
Визит завершился, когда долгий июньский день сменился черной густой ночью. В прибрежных ивах запели кузнечики. С лугов послышался крик коростеля. Со стороны пруда донесся резкий крик, и над нами медленно, словно вылетевший на охоту за человеческой кровью вампир из голливудского фильма, проплыл силуэт цапли. Утомленные, мы расползаемся по палаткам и почти мгновенно засыпаем.
День третий
Приходилось ли вам, мирно напевая, сидя в ванне, какой-нибудь мотивчик, вдруг быть застигнутым врасплох всей мощью инструментов Ансамбля Советской Армии, вздумавшего подыграть вам? Именно в таком положении оказались мы на утро третьего дня путешествия.
Я, как всегда, проснулся раньше всех и уже собирался начать день уже ставшим традиционным омовением на пруду, как мне показалось, что земля задрожала и на секунду перестала вертеться. Прямо у меня над ухом раздался трехъэтажный мат. Казалось, что цветистые выражения сейчас поднимут и унесут нашу палатку вместе с рюкзаками и нами.
Ещё плохо соображая спросонья, вылетаю из палатки, словно чертик из шкатулки с секретом. Из других палаток тоже показались заспанные физиономии. Крики явно доносятся со стороны плотины.
- Ах ты, ..... , .. .... мать!!! Я ж тебе, ..... , месяц назад говорил!! А теперь я, ..... , .. .... мать, не знаю, что делать...
Ответный голос звучал явно менее уверенно.
- Да где я, ..... , найду тебе эти ........., .. .... мать!!! Сейчас же лето, ..... , .. ..... .... мать! Их в январе на ростовском рынке было до, ........ , .. ...... матери! Где ты тогда, ...... , .. .... мать, был?!
В утреннем тумане нам не сразу удалось установить источники и причину переполоха. Картина начала проясняться, когда мы разглядели бивший из-под основания плотины фонтан высотой никак не меньше десяти метров и напоминавший по форме камчатские гейзеры. Возле него суетились двое мужчин лет сорока с небольшим. Они сотрясали воздух эффектными выражениями, которым бы, наверно, позавидовали боцманматы Балтийского флота времен Александра III.
Ситуация действительно была тревожной. Прорыв плотины явно застал врасплох сотрудников местного гидроузла, которым (как мы поняли из их разговора) в данный момент не хватало каких-то очень важных деталей, которых зимой было полно на ростовском рынке, чтобы ликвидировать аварию. Так мы, по крайней мере, перевели их речь с матерного языка на человеческий.
Впрочем, суетились местные гидрохозяйственники недолго. Спустив пары и излив запас необходимых выражений, они молча уселись в мотоцикл и уехали с горделивым видом, словно бы говоря: "Мы своё дело сделали, а теперь хоть трава не расти и ешьте нас мухи с комарами!"
Студенты с некоторой опаской подошли к вырывающейся из-под земли струе воды. У основания фонтана напор был такой, что запросто мог вывихнуть руку, зато метрах в пяти (струя била вертикально вверх) можно было принимать довольно приятный теплый душ. Этой возможностью студенты немедленно воспользовались.
В гармашевском Треви вода имела довольно странный железистый привкус и для питья её использовать было нельзя. Поэтому за водой для завтрака пришлось опять бежать в деревню. Во время утренней трапезы студенты поглядывали на плотину с известной опаской. Правда, поведение местных гидростроителей давало понять, что непосредственной угрозы смыва нашего лагеря (а вместе с ним и половины Гармашевки) ещё не было, что нас несколько успокоило.
Наконец, собравшись с некоторой поспешностью, выступаем. Теперь нам надлежит двигаться в восточном направлении вдоль границы с Ростовской областью. Сперва наш путь лежит вдоль неглубокой балки, а затем начинаются поля, перемежающиеся узкими тополевыми лесополосами. Из бабочек вдоль лесополос летает одна галатея. С полей доносится "стеганье" перепелов и пение жаворонков.
Дорога довольно утомительна своим однообразием. Ночью прошел небольшой дождь, и теперь воздух пропитан испарениями, создавая трудно переносимую духоту. Ситуация усугубляется ещё и тем, что Константин Юрьевич вчера обгорел, сегодня у него поднялась температура, идти ему тяжело, и мы постоянно отстаем от основной группы.
В монотонной местности ориентироваться тяжело. Мы уже несколько раз задерживались на пересечениях дорог. Начинались споры, и мне приходится принимать непростые решения о выборе направления дальнейшего следования.
Наконец, впереди замаячила бледно-зеленая махина крупного лесного массива. Это внушает нам некоторые надежды, так как за лесом, если верить карте, должен находиться хутор Сергеёвка, пункт очередной стоянки. Кроме того, возле Сергеёвки должен находиться пруд, а нам давно уже желательно освежиться.
Наконец, вступаем под благодатную сень леса. Здесь явно прохладнее, но идти труднее. Дорога здесь после дождя ещё не подсохла, кроме того она сильно разбита коровьими копытами и колесами мощных тракторов. То и дело приходится перебираться через кашеобразное месиво, окунаясь по щиколотку уже и без того мокрыми ногами. Впрочем, мы уже намокли и устали настолько, что нам уже на все наплевать.
Выходим из леса. Дорога начинает вести под уклон. Некоторые приметы говорят о приближении к воде. В небе парит болотный лунь. Из-за леса плавно поднялись три серые цапли. Дорога ведет через залежь, образовавшуюся, судя по характеру растительности, не раньше, чем три года назад. Такое впечатление, что ты Гулливер, попавший в страну великанов. Трава, на которую в обычных условиях и внимания не обратишь, здесь выросла значительно выше человеческого роста. Дикая морковь и желтый осот вымахали аж за два метра. Почти в человеческий рост выросли степной шалфей и колокольчик скученный. Данное обстоятельство не остается незамеченным студентами.
- Это ж надо, какая здесь земля плодородная! - восхитился один.
- А чего ж её, такую плодородную, забросили? - скептически заметил другой.
На последний вопрос никто из нас толкового ответа не нашел. Только один из наиболее эрудированных студентов, по совместительству ведущий институтского клуба "Что? Где? Когда?", высказал здравую мысль:
- А зачем её держать всю? Цены то сейчас на зерно какие?
Нам ничего не оставалось, как, вздохнув по поводу тяжелой судьбы российского сельского хозяйства, продолжить свой путь. Уже на подходе к Сергеёвскому пруду замечаем довольно странную картину. Над водной гладью парит несколько птиц. По разрезу хвоста легко узнаю в них коршунов. Но сколько их? Насчитываем в поле зрения одновременно восемнадцать птиц. Что их привело сюда?
Коршун - наверно едва ли не единственный вид хищных птиц, который не только не пострадал вследствие деятельности человека, но даже использовал её к своей выгоде. Этому способствовала большая приспособляемость (экологи говорят "адаптивность") коршуна. Это настоящий хищник-универсал. Он способен, паря в воздухе, высматривать добычу с большой высоты или караулить её из засады. Способен охотиться и на суше и на воде. Он одинаково успешно ловит грызунов, утят, слетков мелких птиц, подбирает снулую рыбешку, падаль. За последние годы численность коршуна заметно увеличилась, и он перестал быть редкостью даже в окрестностях больших городов. Но чтобы сразу до двух десятков и в одном месте! Да в этих, как считалось до сих пор, маловодных районах!
Когда наших глазам открывается вся поверхность пруда, картина становится ясной. Под противоположным берегом сбились в кучу четыре домашних гуся, явно прикрывающие своими телами не менее двух десятков совсем ещё маленьких гусят. Эти гусята и привлекли внимания столь необычно большого количества хищников, обычно старающихся держаться подальше друг от друга. Взрослый гусь им был явно не по зубам (правильнее было бы сказать, не по когтям), а вот гусенок как добыча вполне их устраивал. Гуси, подняв кверху клювы, неистово шипели, всем своим видом показывая, что готовы сражаться за жизнь потомства до конца.
А коршуны всё подлетали и подлетали. Их было уже не меньше тридцати. К ним присоединились несколько болотных луней, явно рассчитывающих на свою долю добычи. Некоторые коршуны летали уже в каких-нибудь полутора метрах над головами гусей, явно выбирая момент для решающего броска.
Наше приближение спугнуло хищников. Они с явной неохотой стали набирать высоту и постепенно над прудом не осталось ни одного коршуна или луня. Гуси, не обратив на нас никакого внимания и при этом возбужденно гогочя, удалились в другую часть пруда, где мы их потеряли из виду.
На берегу пруда студенты, на ходу сбрасывая с себя одежду, бросаются в воду. Но не успела сомкнуться вода над первыми погрузившимися в божественную прохладу, как сзади раздался треск мотоцикла. Своевременно оглянувшись, вижу сидящую на старом драндулете плотную загорелую фигуру мужчины лет шестидесяти. Следуя имеющемуся опыту, сразу стараюсь взять инициативу в свои руки.
- Что это за село? - спрашиваю, лишь бы иметь за собой первое слово. Вероятно, мой властный тог и уверенные манеры (я ещё в начале пути дал себе слово, что держать себя с местными жителями буду именно так) произвели впечатление на пожилого аборигена.
- Сергеёвка - даже несколько застенчиво ответил субъект.
Тут я счел нужным несколько сбавить обороты. Придав своему голосу просительные нотки, задаю явно запоздалый вопрос:
- Простите, а купаться здесь можно?
- Можно, можно - с явным облегчением ответил абориген. И тут же добавил:
- Только рыбу не ловите - с этими словами мужчина ткнул в малозаметную темную табличку, на которой ещё менее заметной краской были выведены слова: "Пруд на аренде". Затем дедушка развернул мотоцикл и с чувством исполненного долга укатил вверх в гору, где среди зелени деревьев виднелись крыши деревенских домов.
- Кирилл Викторович! Кирилл Викторович! - услышал я, едва выйдя из воды.
Ко мне подбежали два студента, искупавшихся первыми и теперь удалившихся под сень местной лесопосадки, дабы начать готовить место для очередного привала. Подбежавший ко мне первым держал впереди себя зажатый кулак. В кулаке оказался серый кузнечик - вид, занесенный в Красную книгу.
В отличие от всем хорошо известного зеленого кузнечика серый кузнечик имеет буровато-зеленоватую или серовато-зеленоватую окраску. Размером он чуть меньше зеленого кузнечика. Обитает он преимущественно на деревьях, но обязательно поблизости от открытых пространств: полей, степей, лесных опушек.
В отличие от зеленого кузнечика, охотно поселяющегося во дворах, парках, садах, серый кузнечик не любит близкого соседства человека. Позднее выяснилось, что организм серого кузнечика более чувствителен к ядохимикатам. Ученые обратили внимание на сокращение его численности при относительном благополучии зеленого собрата. Когда стали разбираться с причинами, вышли на несколько широко применяемых тогда в нашем сельском хозяйстве ядохимикатов. Тут невольно задумаешься, если бы не предупредил нас серый кузнечик, сколько мы бы ещё сыпали на наши поля и сады разной отравы и чем бы всё это кончилось! Забегая вперед, замечу, что во время похода мы ещё несколько раз встречали этого замечательного кузнечика. Отрадно, что вследствие прекращения применения ядохимикатов, численность его постепенно восстанавливается.
Выслушав мой рассказ, студенты вдруг замечают отсутствие Константина Юрьевича (которому они уже за глаза дали прозвище "кузен Бенедикт" в честь известного героя Жюля Верна). Впрочем, искать его долго не пришлось. Константин Юрьевич, как водится, ловил бабочек рядом с той самой посадкой, под сенью которой мы собрались расположиться на привал.
На этот раз улов знаменитого энтомолога составили: переливница тополевая - крупная темная бабочка с отливающими изумрудом, словно павлинье крыло, крыльями, перламутровка большая - крупная красновато-золотистая бабочка с мелкими темными пятнами на крыльях и более мелкая похожая на неё, но поменьше, перламутровка полевая. Тут же летало несколько мелких белянок, голубянок и желтушек, напоминающих мелкие медные монетки.
Наскоро перекусив, решаем двигаться дальше к хутору Осиковка. Наш путь лежит прямо через Сергеёвку. У околицы студенты погнались за какой-то мышью, но неудачно. В самой Сергеёвке нам ещё несколько раз приходилось преодолевать "хляби земные".
За Сергеёвкой окружающий пейзаж несколько изменился. Дороги, хоть и грунтовые, выглядели более наезженными. На всем протяжении до Осиковки мы шли полями ячменя. Кругом ячмень, ячмень, ячмень... Наибольшее впечатление на нас произвели несколько крутых "иномарок" с ростовскими номерами, внезапно обогнавшие нас и остановившиеся в нескольких сотнях метров впереди. Из машин вышли несколько уже немолодых мужчин. Они подошли к краю поля и принялись что-то оживленно обсуждать.
К слову сказать, эти иномарки были едва ли не единственными в своем роде встреченными нами на протяжении всего похода. На фоне разбитых дорог, чахлых лесополос и заросших сорняками обочин они смотрелись, мягко говоря, весьма экзотично. Позднее из разговоров с местными жителями мы выяснили, что встреченные нами люди были ростовскими фермерами, арендовавшими за бесценок поля местного напрочь развалившегося колхоза. На арендованных полях они уже несколько лет выращивают ячмень, которым снабжают воронежские и ростовские пивзаводы. Нам осталось лишь порадоваться за отечественную пивную промышленность и продолжить свой путь.
Осиковка располагалась по склонам большой балки. На окраине хутора рос довольно большой сад и лес площадью гектар в пятьдесят. Здесь же располагался довольно обширный пруд. Позднее мы установили, что расположение по балкам рядом с лесом и прудом является общим правилом для деревень юга нашей области.
Так как все уже изрядно подустали на марше, то стремились скорее расположиться на ночлег. Но в отношении места привала возникли споры. Кто-то советовал разместиться поближе к пруду, кто-то - поближе к лесу. Чтобы разрешить создавшуюся проблему, решено было спросить у встреченного нами на окраине хутора пастуха, гнавшего на закате стадо коров в деревню.
Встреченный нами пастух оказался весьма колоритной личностью. Звали его Виталий Дмитриевич Штепа. Его внешность чем-то напомнила мне Бригема Юнга - "короля" мармонов штата Юта. По крайней мере в том виде, в каком его описывают Конан Дойль и Марк Твен. Это был среднего роста крепкий седой "джентльмен" лет шестидесяти с подчеркнуто спокойными и приветливыми манерами. Вся его внушительная фигура выражала непринужденность и чувство собственного достоинства. В его серых глазах чувствовались одновременно доброжелательность и лукавство. На осиковском джентльмене были светлая рубашка, такие же светлые парусиновые брюки, на голове - эффектная соломенная шляпа. Картину дополняли седые брови и кнут, который Виталий Дмитриевич так же непринужденно держал на плече в той манере, в которой, наверно, помахивают плеткой выезжающие на лисью охоту английские лорды.
На мой вежливый вопрос об удобном месте для привала местный "король мормонов", предварительно прикрикнув на коров, проводил меня на удобную полянку на краю оврага, спрятавшуюся в лесу не более чем в тридцати шагах от того места, где мы с ним разговаривали.
После неизбежных хлопот, связанных с установкой палаток, разведением костра и приготовлением ужина мы решили ещё раз искупаться. Правда, первые же вернувшиеся с пруда студенты сообщили, что для купания пруд абсолютно непригоден. Берега его практически непроходимы, так что прежде чем доберешься до открытой воды, несколько раз провалишься по колено. Но даже если доберешься, вода в пруду на самом глубоком месте не поднимается выше пояса.
Такое сообщение нас изрядно расстроило. Я, тем не менее, кое-как поплескался у берега. После чего, правда, мне пришлось долго тереть ладонью обе ноги до колен, чтобы отмыть их от облепившей грязи.
После ужина, когда мы все расположились у костра, наслаждаясь приправленным степными травами чаем, на площадке, усиленно хрипя и фырча, появился видавший виды деревенский "ПАЗ"ик. В раскрытой двери маячила внушительная фигура Виталия Дмитриевича. Властно приосанившись, он отдавал указания:
- Выноси скатерть! Мясо вынимай! Да не забудь вон тот ящик! Вон тот ящик, говорю!
На поляне появился шустрый молодой человек лет тридцати, но уже с хорошо обозначившейся лысиной. Как потом выяснилось, это был сын Виталия Дмитриевича Андрей.
На поляне практически мгновенно был растелен большой кусок целлофана. На нем, словно по мановению волшебной палочки, появились: алюминиевая миска с соленым салом, вяленые лещи, кастрюля с вареной картошкой, из которой ещё валил пар, подовый хлеб, большая бутыль холодного кваса, головки свежего лука. Ну, и конечно же, несколько бутылок "своего". А как же, ведь приезд таких гостей (ещё при знакомстве Виталий Дмитриевич, тряся мою руку, восхищенно приговаривал "Экспедиция! Из Воронежу! Да с университету! Эх, а мы тут - темень подзаборная!") необходимо "отметить"!
Компанию "местному олигарху" (как уже за глаза окрестили Виталия Дмитриевича студенты) составили, помимо его сына Андрея, какой-то странный заросший до глаз субъект цыганской наружности и неопределенного возраста (Виталий Дмитриевич называл его Сережей), маленький сгорбленный и какой-то пришибленный мужичок по возрасту ровесник нашего радушного хозяина, но во всем остальном полная ему противоположность и две довольно разбитные особы женского пола лет сорока. При этом одна была на костылях, а вторая прижимала к себе заключенную в гипс сломанную руку.
Верховодил за "столом", естественно, Виталий Дмитриевич. Он беспрестанно гонял сына в автобус за очередными закусками, заставлял его перед каждым тостом "обносить" всех гостей и зорко следил, чтобы он кого-нибудь не пропустил. Прибывшие к нам гости уже не были кристалльно трезвыми и поэтому уже после второй рюмки ("рюмки" были объемом не меньше ста граммов) стали потихоньку "вырубаться". Первым стал клевать носом мужичок - ровесник Виталия Дмитриевича, которого он называл "Палыч". Потом склонили голову особи женского пола. Следующим не выдержал Сережа. Виталий Дмитриевич начал было бранить их, употребляя непечатные выражения, но, посмотрев в мою сторону, почему-то смолк.
Выполнив свой долг, визитеры засобирались. Шофер (он всё время стоял скромно в сторонке) помог буквально вползти в автобус Палычу и женщинам. Последние за всё время этого сложного процесса постоянно норовили ущипнуть шофера за какое-нибудь пикантное место, отпуская по его адресу сальные шуточки. Наконец, автобус, тяжело фырча и обдав нас гарью (от этого запаха мы уже успели отвыкнуть), развернулся на довольно узкой тропе и затарахтел вниз к пруду.
Программа визитов на этот вечер ещё не была исчерпана. Не прошло и получаса с момента отъезда гостей, как перед нашими палатками лихо затормозил трещащий, как сотня взбесившихся сорок, мотоцикл с коляской. За рулем сидел Андрей, а позади него клевал носом Палыч. Андрей безаппеляционным тоном заявил, что папа велел показать нам заброшеный хутор Штеповка. "Наш фамильный хутор" - не без гордости добавил Андрей.
Мы решили не обижать великодушных хозяев, да и посмотреть новые места было интересно. Константин Юрьевич чувствовал себя ещё не вполне здоровым, поэтому мы решили его оставить в лагере. С собой я взял студента Сергея - опытного туриста, любителя бабочек и уже успевшего удивить краеведческую общественность своим вкладом в исследования донских пещер.
Меня, как почетного гостя, усадили в коляску мотоцикла, а Сергей, как вышколеный лакей, расположился позади меня прямо на кузове коляски. Ехали мы довольно лихо, мотоцикл выписывал крутые виражи и с разлета брал почти вертикальные подъемы.
Наконец, наш возница остановился возле небольшой, но довольно густо заросшей рощи. Как только мы сошли с мотоцикла, Андрей полез в углубление в задней части коляски и извлек оттуда початую бутылку самогона. "Ну, по сто грамм?" - были его первые слова. Мы с Сергеем вежливо отказались, а Палыч при этих словах наконец-то подал признаки жизни. Они с Андреем сделали по хорошему глотку прямо из горлышка.
Бывший хутор Штеповка ныне представлял собой довольно живописную балку, поросшую лесом, состоящим из ясеня, липы и клена. Опушка леса густо поросла чернокленом, что создавало существенные препятствия для тех, кто пожелал бы проникнуть под его полог. Посредине балки был расположен небольшой пруд с поросшими рогозом и тростником берегами и чистой водой. В тростниках был слышен неистовый треск дроздовидной камышевки. Это - самая крупная из наших камышевок. Если остальные не превышают своими размерами пеночку, то дроздовидная величиной немногим уступает дрозду.
По-моему, эта птица появляется везде, где есть хоть маленькая лужа с единственой куртиной тростника. Её интенсивному распространению по нашей области способствовало массовое строительство плотин на малых речках, в результате чего речки превращались в пруды, которые со временем зарастали и становились болотами. В звуках, издаваемых дроздовидной камышевкой, слышится и грубое карканье вороны, и дребезжанье разболтанного колхозного трактора, и громкое резкое "чррек" раскалывающейся под ударом тупого колуна дубового полена.
У дроздовидных камышевок интересно организована семейная жизнь. Бывают случаи, когда самец дроздовидной камышевки образует пары сразу с двумя или даже с тремя самками. При этом он принимает участие в выкармливании только одного выводка. Главная функция самца - охрана гнездового участка. Он необыкновенно отважен и бросается на любую оказавшуюся поблизости птицу, даже превосходящую его по размерам. Известен случай, произошедший в Воронежском заповеднике, когда пара дроздовидных камышевок сбила кукушку в воду со своего гнезда. С трудом поднявшись на крылья, кукушка улетела, преследуемая разъяренными птицами.
К сказанному следует добавить, что дроздовидная камышевка часто посещает сады, расположенные недалеко от водоемов, где активно собирает различных вредителей (гусениц листоверток, плодожерок, совок), принося тем самым немалую пользу.
Как и в Зайцовке над водой летают многочисленные ласточки-береговушки и черные крачки. Последние представляют из себя небольших стройных птиц аспидно-черного цвета с черным клювом и красными лапами. По своему изяществу они не уступают ласточкам. Черные крачки выбирают для своего гнездования самые непроходимые, поросшие белой лилией и телорезом, с минимумом открытой воды водоемы, где их кладки и птенцы находятся в полной безопасности. Их гнезда часто располагаются прямо на уровне воды, и яйца и птенцы часто лежат на сыром помосте. Птенцы появляются на свет чуть ли не в воде.
Прямо над прудом высится довольно высокий вертикальный глинистый откос. По словам нашего гида здесь был когда-то карьер. С течением времени окрестные хутора мирно вымирали, строиться стало некому, да и нечего, карьер постепенно забросили. Теперь в нем обитает колония ласточек-береговушек, оживляющих предзакатные часы своим щебетанием. Здесь же гнездится несколько пар золотистых щурок - птиц изумительной красоты и прямо-таки тропической раскраски. Верх головы, шея и передняя часть спины у них у них каштановые, поясница - золотистая. Подбородок ярко-желтый, ограниченый четкой черной полосой. Брюшная сторона и хвост - изумрудно-зеленые. Через глаз проходит черная полоса. Приятные звуки, издаваемые золотистыми щурками - довольно громкое "крю-крю-крю" - сопровождали нас на протяжении всего похода, хотя рассмотреть их вблизи удавалось далеко не всегда.
"А каких я тут карасей ловил! А какие тут лини!" - тяжело вздыхал Андрей, и на глазах его наворачивались вызванные воспоминаниями детства, перемешанными с алкоголем, слезы. Посередине пруда действительно периодически расходились круги, говорящие об обитании здесь довольно крупных рыб. Когда я обратил на это внимание Андрея, тот лишь горестно вздохнул: "А что толку? Всё равно ведь не возьмешь!" - и горестным жестом указал на заросли тростника.
Обратно возвращались также стремительно! В лучах фар картины степи казались какими-то нереальными, почти сюрреалистическими. Палыч, о котором мы за время экскурсии почти забыли, решил напомнить о себе весьма своеобразным способом. До нашего лагеря оставалось не более сотни метров, как наш спутник вывалился из заднего сиденья мотоцикла и растянулся посреди степной дороги. Мы не на шутку встревожились, но Андрей нас успокоил: "Ничего! Он привычный..." Стремясь выполнить долг гостеприимства до конца, Андрей ещё порывался довести нас до нашей стоянки, а Палыча подобрать на обратном пути. Дескать, пусть себе полежит немного на дороге, ничего ему не сделается. Однако мы напрочь отвергли такое предложение, помогли вернуть Палыча на место, распрощались и дальше пошли пешком.
В лагере мы застали следующую картину. Студенты мирно отдыхали возле костра, кто-то возился у палаток. С краю площадки стояла насквозь проржавленный, битый на сельких дорогах "Форд" мышиного цвета с подвязанными веревками бамперами и номером Приморского края. При виде очередного визитера я испытал чувство, равносильное тому, как если бы встретил на нашем центральночерноземном пастбище в стаде обычных деревенских буренок мирно пасущегося африканского слона или парочку носорогов.
Картина стала несколько яснее, когда я заметил стоящего возле своей палатки Константина Юрьевича, разговаривающего с неким майором милиции. Впрочем, разговаривал - это будет громко сказано. На лице Константина Юрьевича было написано мученическое выражение, подобное тому, какое мы видим на картине Пьерра делла Франческа "Бичевание Христа". А толстый майор, оживленно жестикулируя, держал речь о красотах природы Приморья.
Мне ничего не оставалось, как идти на выручку. Конистантин Юрьевич взглянул на меня с благодарностью и завалился в палатку. А мне пришлось битый час выслушивать красочную речь местного участкового (это был именно он) о своей бурной биографии и тяготах милицейской службы. Его темпераментная речь буквально через каждые две - три фразы прерывалась предложением: "Давай по сто грамм!" Позднее я посчитал, что в тот день мы отвергли это соблазнительное предложение не менее десятка раз. Здесь я передаю слово Константину Юрьевичу.
- Я неважно себя чувствовал и решил лечь спать пораньше. Но как только вы уехали, вдруг слушу рев двигателя, скрип тормозов и дикий крик: "Где ... ЭТОТ?!! Где ...?" Дальше последовал звук, будто кто-то подавился. Почувствовав недоброе, выскакиваю из палатки. На самом краю площадки, почти повиснув колесами над оврагом, стоит "Форд" и из правого переднего окна (у этой машины руль с правой стороны) высовывается рука с оттопыренными большим пальцем и мизинцем. Затем вываливается (именно так, иначе не скажешь) из машины этот майор и с трудом выговаривает: "Где с... с... стр... страш... старший?" Ты, наверно, заметил - там ещё в машине какая-то девка была. Так она даже выползти из машины не смогла... Подхожу, называюсь. Дернул меня черт упомянуть в разговоре Приморье. Его и понесло! Кабы не ты, не знаю чем бы этот разговор кончился. Я уже на пределе был...
Прерву речь Константина Юрьевича и продолжу свой рассказ. Выпроводив последних визитеров мы наконец-то расположились у костра. Как раз поспел чай. К тому времени уже совсем стемнело.
Внезапно один из студентов, сидящих напротив меня, воскликнул:
- Ой, Кирилл Викторович, к вам какая-то собака подбирается.
При моем движении "собака" не торопясь и без всякого страха отошла метра на три.
- Лиса!
- Тихо, спугнешь!
Началась суматоха, однако, тут же прекратившаяся. Кто-то кинулся к палатке за фотоаппаратом. Кто-то рискнул направить на гостью луч фонарика. Молодая ладненькая лисочка (совсем как на иллюстрациях к русским народным сказкам) стояла не шелохнувшись, не выказывая страха и даже не моргая. Вероятно, она уже знала, что после подобных компаний на этом месте всегда остается что-нибудь съедобное.
Постояв несколько минут, лиса, не прячась, обогнула наш лагерь по дуге и, оглянувшись на прощание, не торопясь, направилась в сторону деревни. Сфотографировать её мы так и не успели. Кто-то из студентов предложил оставить нашей незваной (но, пожалуй, самой приятной!) гостье на ночь у костра сухариков. Появление лисы произвело возбуждающее действие на студентов. Уже засыпая, я слышал в палатках разговоры:
- Ишь ты, и не боится! Прямо как у себя дома!
- Она и есть у себя дома! Это мы к ней заперлись.
- Жалко, что угостить её было нечем!
День четвертый
Утро начинается как обычно. Как всегда ругаются Вася, Паша и Андрей, выбираясь из палатки. Андрей обвинил Пашу в том, что тот куда-то с вечера закинул его кепку. Вася стонет от того, что у него разрядился мобильник и теперь он не может позвонить любимой девушке. Утешаю его тем, что мы, скорей всего, находимся вне всяких зон действия мобильных систем связи.
Дальше всё идет по плану. Я всё-таки сбегал с утра пораньше искупаться, но охотников сопровождать меня на этот раз не нашлось. Разводим костер, готовим завтрак. Затем пакуем рюкзаки и собираем палатки. Вася, как всегда, опаздывает. Сергей готов уже выпустить из себя накопившееся раздражение, но друзья своевременно приходят Васе на помощь, помогая переложить неудачно запакованные вещи. Наконец, выступаем.
На улицах Осиковки встречаем незабвенного Виталия Дмитриевича. Он раскрывает объятия и радушно приветствует нас так, словно мы давние друзья и при этом не виделись уже много лет. Наклоняясь доверительно ко мне, шепчет: "Я с утра уже того ... джокнул!" Я молча оцениваю его откровенность и спрашиваю, где тут можно набрать воды на дорогу.
Виталий Дмитриевич остается верен себе. Грозно кричит на сына, только появившегося из ворот гаража: "Поди принеси ребятам воды!" На появившегося следом за Андреем Сережу Виталий Дмитриевич грозно цыкает: "А ты пошел отсюда, ты - пьяный!"
Наконец, проходим Осиковку, не обнаружив в ней каких-либо достойных внимания достопримечательностей, кроме памятника какой-то комсомольской активистке, проводившей здесь во время гражданской войны продразверстку и застреленной "белобандитами" в 1921 году.
Дальше наш путь лежит на восток через хутор Криничный. Дорога ведет через холмистую, пересеченную довольно глубокими балками равнину. С обеих сторон возвышаются довольно внушительные курганы. Растительность представляет собой степные залежи примерно десяти - пятнадцатилетнего возраста. В верхней части балок видны довольно значительные массивы ковыля.
Бабочек кругом немного, но Константин Юрьевич (вполне оправившийся от болезни) замечает суворовку. Выхватив из рюкзака сачок, он бросается в погоню. Погоня оказывается удачной. Константин Юрьевич с торжеством демонстрирует нам свою добычу.
Изменилось и птичье население окрестностей. Вместо коршунов и болотных луней в небе парят канюки, трепещет крыльями мелкий соколок пустельга. А возде самой Осиковки нас некоторое время сопровождал летящий параллельным курсом, выточенный, словно мальтийский крест, силуэт перепелятника - грозы всех мелких птичек.
На дороге студенты нашли труп самого мелкого нашего зверька с характерным длинным носом - землеройки. Эти животные обладают неприятным мускусным запахом и потому, схваченные хищниками, часто потом бросаются. Вот почему их трупы попадаются чаще, чем трупы мышей, крыс и полевок.
Повсюду нас сопровождает свист сурков-байбаков. Этот замечательный вид заслуживает более внимательного рассмотрения. Сурок-байбак наряду с дрофой, перепелом, степным орлом является одним из символов русских степей. Бесчисленные холмики вокруг сурчиных нор создавали совершенно особый колорит русских степей.
Идя по степи, мы часто сначала слышали пронзительный свист сурков, а уж потом видели вскинувшихся столбиками и внимательно оглядывающих окрестности зверей. Частота тревожного свиста зависела от расстояния до опасного объекта. При этом некоторые наиболее нервные особи продолжают кричать и тогда, когда опасность миновала, и другие члены семьи уже не обращают на нас внимания.
В то же время сурок-байбак - довольно забавное животное с богатой для грызунов мимикой, отражающей разные чувства, охватывающие сурка. В бинокль можно видеть, как гнев, раздражение, порыв к активной защите, желание прогнать назойливого двуногого пришельца сменяются выражением внезапно налетевшей робости и страха. Если продолжать приближаться, крики сурка усиливаются, явно выражая все возрастающее волнение. Через несколько секунд зверёк опускается на передние лапки, делая движение к норе. Ещё секунда, и, взмахнув на прощание хвостом, с последним отрывистым криком он скрывается в своем подземном убежище. Но если лечь рядом с норой и прислушаться, то можно узнать, что сурок не ушел глубоко, а сидит где-то в самом начале норы, издавая недовольное похрюкивание.
В XVIII веке по всей Воронежской губернии отмечалось обилие сурков-байбаков. Замечательгый натуралист Гмелин отмечал "превеликое множество" байбаков по всей Воронежской губернии. В Богучарском уезде очень много байбаков отмечалось и в начале XIX века.
К началу XX века в связи с хозяйственным освоением края на территории Воронежской губернии численность сурка-байбака заметно снизилась. К середине XX века нарушение условий на распаханных землях, почти полностью вытеснивших степи привело к почти полному исчезновению сурков под Воронежем. Сохранилась лишь небольшая колония в Каменной степи.
Начало шестидесятых годов двадцатого века характеризовалось сокращением пахотных земель вследствие проводимой политики укрупнения колхозов. На выведенных из оборота участках образовывались залежи, постепенно переходящие в стадии разнотравных и злаковых степей. Это способствовало "внезапному" росту численности сурка-байбака. Наиболее многочисленными стали колонии на территории Богучарского, Кантемировского, Подгоренского и Россошанского районов. Охранные меры и искусственное расселение позволили создать колонии-основатели на территории Верхнемамонского, Острогожского и Таловского районов. Был наконец-то создан, пусть пока ещё ненадежный, но все же задел для восстановления численности сурка-байбака в Центральном Черноземьи.
Гром средь ясного неба разразился в 1999 году, когда сурок-байбак, наряду с ещё несколькими видами, выводится из Красной книги России. Неизвестно, в каком чинивничьем кабинете, но явно не на трезвую голову, родилась эта безумная идея. Поводом для неё послужили имеющие место жалобы колхозников на потраву сурками люцерны, подсолнечника, проса, некоторых других культур. При этом, правда, оговаривалось, что разрешается только охота скрадыванием с применением огнестрельного оружия. Казалось бы, особого повода для беспокойства нет.
Все это было бы так, если бы не особенности психологии населения сельских районов. Сельские жители имели зуб на сурка давно. Поводом послужили уже упоминавшиеся потравы. Случаи браконьерской охоты имелись всегда, но до последнего года имели скорее единичный характер. Сказывался "запрет" на охоту, а также то, что сурок, "как-никак, в Красной книге". Когда же до местного населения дошел слух, что сурки из Красной книги выведены, все "запреты" оказались сняты.
Ну кто там, скажите, будет разбираться, что охота разрешена только в трех районах и только в тех местах, где определена потрава сурками сельскохозяйственных культур? Что разрешена только ружейная охота при помощи скрадывания, требующая незаурядного умения и меткости стрельбы? О сроках охоты вообще никто не задумывался! В ход идет всё: капканы, петли, прорывающие толстую кожу до крови, заточенные электроды, распарывающие несчастному зверьку брюхо.
Последствия не замедлили сказаться. Три известные автору крупные колонии на территории Верхнемамонского района (на территории которого, кстати, охота на сурков по-прежнему запрещена) были уничтожены за одно лето. При этом использовалось только мясо сурка (можно подумать, местные жители страдают от дефицита протеинов), а шкурка и жир выбрасывались.
При таких темпах истребления как бы вновь не пришлось заносить сурка-байбака в красную Книгу и не по Y категории (восстановленный вид), по которой он числился до недавнего времени, а по I (вид, находящийся под угрозой исчезновения). Да и то уже может быть поздно.
Дорога перевалила через седловину между двумя курганами, позади которой открылся вид на живописную долину. Посреди долины располагался хутор Криничный, представляющий собой группу из десятка домов, утопающую в зелени окружающих садов. Хутор очаровал нас с первого взгляда.
- Выйду на пенсию, поселюсь здесь - мечтательно проговорил Сергей.
- Да, но здесь речки нет - заметил настроенный более критически Саша - капитан факультетской команды "Клуба Весёлых и Находчивых".
Как всегда первым вопросом, возникающим при вступлении нашего отряда в любой населенный пункт, является наличие воды. Хутор Криничный в этом отношении быстро оправдал своё название. На околице мы нашли настоящий деревенский колодец с "журавлем", что последнее время можно увидеть далеко не в каждой деревне. Вы уже напились удивительно вкусной холодной воды, как вдруг выяснилось, что все наши емкости, в которых мы носили воду, либо пришли в негодность, либо благополучно потеряны. Чертыхаясь и обвиняя друг друга в ротозействе, студенты направились по дворам, рассчитывая выпросить у хозяев хоть несколько пластмассовых "баклашек".
Осмотр первых трех-четырех домов результата не принес. "Вымерли они тут все, что ли?" - недоумевали студенты. Наконец на крыльце пятого дома в ответ на стук в калитку мелькнуло симпатичное девичье личико в обрамлении ярких, словно пламя, волос абсолютно естественной окраски. Личико на мгновение показалось и исчезло. Тут мы обнаружили, что совершенно напрасно ломимся в калитку. С противоположной стороны забор у этого дома вообще отсутствует.
Обойдя дом, мы увидели местную Дульсинею, с сосредоточенным видом развешивающую во дворе стираное белье. "Здравствуйте!" - первым открыл рот Вася, придавший своему лицу выражение закоренелого Альфонса. Сеньорита посмотрела на нашего Казанову с таким видом, что казалось бедняжку сейчас вывернет наизнанку. Презрительно фыркнув, очаровательная аборигенка взяла одной рукой таз и, подбоченясь и эффектно покачивая бедрами, удалилась в дом.
Сергей, наблюдая сцену, выругался. Испепелив Васю взглядом василиска, он кинулся следом за Дульсинеей хутора Криничного. Мы не видели, что там вначале произошло, но через несколько минут Дульсинея появилась на крыльце с горой баклашек под мышкой. Более того и крышки были на месте. Ещё несколько минут ушло на то, чтобы Сергей при помощи Веры (так на самом деле звали нашу новую знакомую), которая помогала обращаться с "журавлем" и даже держала в руках каждую очередную крышку, пока Сергей закручивал предыдущую, заполнил все баклашки. На прощание он что-то сказал Вере, от чего та зарделась и счастливо засмеялась.
В Криничном дорога закончилась и дальше нам предстояло идти по целине. Обойдя хутор, мы неожиданно уперлись в симпатичную луговину, покрытую изумрудно-зеленой травой. Но едва наш авангард вступил на эту травку, как под ногами у него захлюпала вода. Семь бед - один ответ! Ноги все равно уже мокрые, и мы, не раздумывая, устремились вперед. На преодоление водной преграды ушло с четверть часа. За это время Константин Юрьевич умудрился даже поймать несколько бабочек.
Пойманные бабочки оказались голубянками. На мой взгляд, это самые удивительные бабочки из встречающихся в наших краях. Это мелкие бабочки с размахом крыльев обысно не больше трех сантиметров. Окраска крыльев не обязательно голубая (может быть и синяя, зеленая, оранжево-красная, бурая), но обязательно яркая. Эти бабочки чем-то наводят на мысль о миниэльфах, порхающих в траве и пьющих росу и нектар. Кажется, голубянки созданы для того, чтобы всю жизнь порхать по цветущим лугам.
Гусеницы голубянок прибегают в весьма необычным ухищрениям, чтобы выжить в условиях жестокой борьбы за существование. По форме они напоминают голотурий. Гусеницы некоторых тропических видов голубянок ведут хищный образ жизни, поедая тлей, червецов, личинок муравьев. Гусеница голубянки аргус перед окукливанием прячется в муравейнике, ищя защиты у тех, с кем другим гусеницам лучше не встречаться. При этом в виде платы за защиту она выделяет сладковатый секрет, охотно поедаемый муравьями. Некоторые виды голубянок способны изменять окраску в зависимости от времени года.
Преодолев затопленную луговину, начинаем подниматься по довольно крутому склону. Сурков здесь столько, что от их свиста трудно разговаривать. Мы насчитали не менее ста нор. Одна из нор привлекла наше внимание несколько меньшим диаметром и необычным для сурчины видом. Против устья норы была расположена узкая дорожка, вдоль которой насыпан длинный узкий валик вырытой земли. Через вход в нору был заметен коридор, уходящий глубоко в землю под косым углом. Нашего опыта натуралистов хватило, чтобы определить хозяина норы. Им был большой тушканчик, или земляной заяц.
Большой тушканчик из-за своего скрытного образа жизни вряд ли знаком воочию большинству читателей. Это небольшой рыжевато-серый зверек размером с крысу, но напоминающий внешним видом кенгуру - с длинными задними ногами, длинным хвостом, заканчивающимся черно-белой кисточкой - "знаменем", большими глазами и с длинными, как у зайца ушами.
Свое второе название "земляной заяц" зверек оправдывает не только внешним сходством, но и стремительным бегом. Он способен бежать со скростью сорок - пятьдесят километров в час, делая прыжки длиной два - три метра. При этом тушканчик бежит не по прямой, а зигзагами, а хвост служит для "дезинформации" преследующего хищника. Когда зверек резко меняет направление, хвостовое "знамя" по инерции продолжает лететь в другую сторону - преследователь бросается за белым, хорошо видным в темноте пятном, теряет драгоценные секунды - и тушканчик получает дополнительные шансы скрыться.
Земляной заяц - хороший землекоп. На своем участке он обычно выкапывает несколько постоянных и временных нор. Основное орудие - тонкие и острые резцы. В постоянной норе на разной глубине тушканчик делает гнездовые камеры, в которых выводит потомство и зимует. Временные норы служат для единовременного ночлега и для спасения от хищников.
Об эффективности и скорости работы тушканчиков можно судить по одному случаю, произошедшему в казахстанской степи. Двух пойманых тушканчиков за неимением другого места посадили между двумя оконными рамами. Наутро хозяева были крайне удивлены, не обнаружив зверьков на прежнем месте. Тушканчики пробили в кирпичной стене нору глубиной около полуметра и преспокойно устроились в ней спать.
Когда мы прошли сурчиную колонию, нам стали неоднократно попадаться многочисленные порои слепышей, или, как их называют местные жители, слепцов. Это напрочь лишенные глаз зверьки размером чуть больше крысы. "Визитной карточкой" слепца является круглая голова с длинными резцами, которые являются, как и у тушканчика, главным "землеройным аппаратом". Зверек буквально вгрызается в землю на несколько сантиметров, после чего отбрасывает её под собой назад сначала передними, а потом задними лапами. Затем слепыш проталкивает землю в боковой отнорок, а уже оттуда, подцепив землю головой, как отвалом бульдозера, выталкивает через вертикальную шахту на поверхность.
За полчаса активного рытья слепыш может вынести из норы до пяти килограммов грунта. Ещё больше впечатляет его физическая сила: будучи весом всего 300 граммов слепыш способен "толкнуть" головой груз весом четыре килограмма, то есть в десять раз больше собственного веса - куда там нашим штангистам!
Ещё одной особенностью слепыша является тот факт, что кожа на его теле почти не скреплена с мышцами. Зверек словно ходит в балахоне. Вследствие этого брать слепыша в руки следует весьма осторожно. Он может дотянуться своими острыми, как бритвы, резцами до любой точки на поверхности своего тела.
Чуть в стороне от основных пороев замечаем небольшую горку вырытой земли правильной конусовидной формы с кратерообразным углублением на вершине. Своим внешним видом а также расположением на отшибе она невольно привлекает наше внимание. Студенты вопросительно смотрят на нас. В моей голове начинают проноситься давние воспоминания. Так и есть! Подобные выбросы я нередко встречал в лесах и на лугах Подмосковья. Хозяином этих сооружений является крот - маленький зверек размером в полтора раза меньше крысы.
Крот, как и слепыш - исключительно подземное животное, практически лишенное глаз и ушей, но зато обладающее совершенным чутьем. Его тело окрашено в исключительно черный цвет. Для шерстного покрова кротов характерно полное отсутствие ворса, что позволяет их плюшевому меху легко заглаживаться как назад, так и вперед, что позволяет им быстро передвигаться под землей как вперед, так и задним ходом. Основным "землеройным аппаратом" крота являются передние лапы, снабженные широкими лопатообразными кистями, вывернутыми в стороны. Помимо мощных когтей на больших пальцах кротов есть дополнительная косточка - "шестой палец". Когда-то крот интенсивно добывался из-за своего меха, идущего на дамские манто. Сейчас спрос на меха, в том числе и на кротовый, упал, и промысел практически прекратился.
Основной корм крота: медведки, дождевые черви, личинки хрущей, щелкунов и другая почвенная живность. В день крот съедает столько же, сколько весит сам. При этом, благодаря своему чудесному обонянию, зверек может учуять добычу сквозь толщу почвы за несколько десятков сантиметров.
В Подмосковье следы деятельности кротов можно наблюдать чуть ли не ежедневно, но здесь в сухих степях встреченная нами кротовина была единственной на всем пути. Более того, я бы не удивился, если бы этот крот (или несколько кротов, кто их знает?) оказались бы единственными в радиусе трехсот - четырехсот километров. Каким ветром занесло их сюда? Или эта кротовина - остаток (ученые говорят "реликт") некогда сплошного ареала кротов, тянущегося вдоль Дона вместе с массивами давно вырубленых дубрав.
Наконец мы достигли вершины склона и разместились на привал в тени очередной чахлой тополевой посадки. Ребята усиленно опустошают фляжки. Подьём и новые впечатления изрядно утомили всех. Но наиболее неутомимым и любопытным не сидится. Сергей и Павел, отойдя на несколько метров, вдруг начинают интенсивно махать руками, зовя нас с Константином Юрьевичем. Что там их заинтересовало?
Превозмогая усталость, поднимаемся и подходим к ребятам. На этот раз внимание наблюдательных студентов привлек интересный шмель своеобразной окраски, представляющей собой сочетание широких темных и грязновато-желтовато-зеленоватых полос. Не стоило труда определить в нем шмеля скифского, занесенного в Красную книгу России. Здесь необходимо ещё раз сделать объяснение.
В книжке, бывшей нашим путеводителем, степным шмелям была посвящена отдельная глава. При этом авторы сообщают: "Фауна шмелей обследованных нами участков носит на себе печать степной зоны". Направляясь в экспедицию, мы с нетерпением ждали встречи со степными шмелями, которые по внешнему виду и биологии сильно отличаются от тех обычных шмелей, которых мы в немалом числе наблюдаем под Воронежем. Но, увы, нас ждало разочарование! Встреченный нами скифский шмель был единственным за всю экспедицию. Другие степные шмели (глинситый, исполинский, пластичатозубый), неоднократно отмечаемые нашими предшественниками, нам так и не встретились.
В то же время обычные под Воронежем земляной, каменный, городской шмели и здесь сопровождали нас на всем протяжении экспедиции. Попадались нам также довольно редкие конский, спорадический и изменчивый шмели. Но эти шмели больше характерны для лесной и лесостепной зон. Типично степных шмелей мы так и не встретили.
По сравнению с видами других природных зон шмели степей в наибольшей степени пострадали от деятельности человека. Это выразилось прежде всего в уничтожении мест обитаний вследствие интенсивной распашки, пожаров, перевыпаса скота.
В наше время, когда площадь пахотных земель и количество домашнего скота заметно уменьшились, можно было бы ожидать восстановления численности степных шмелей. Но этого не произошло. Бывшие пашни и пастбища стали интенсивно зарастать сорняками, которые затем сменились луговой растительностью. Вдобавок человек изменил климат степей, насажав лесополос между полями, создав пруды и водохранилища и закрепив пески сосновыми культурами. Создавшиеся условия оказались подходящими для лесных и луговых шмелей, быстро заселивших новые угодья, а для степных их собратьев места не осталось. Освоить расположенную южнее зону полупустынь шмели не могут, так как там мало подходящих для них растений и цветут они недолго.
Так что ярко окрашенными экзотическими степными шмелями нам ещё долго не придется любоваться. Дай Бог им вообще сохраниться на нашей планете! Боюсь, что человек им уже помочь ничем не может.
После привала дорога ведет через пятнадцати - двадцатилетние, судя по растительности, залежи, перемежающиеся всё теми же чахлыми тополевыми лесополосами. По краям бывших полей летают всё те же уже набившие оскомину галатеи и голубянки. Пару раз Константин Юрьевич успешно ловил суворовок.
Мы идем почти по прямой. Залежи постепенно сменяются лугами. Посреди лугов мы отмечаем растущие группы или отдельные деревья ив. В тени одного дерева замечаем довольно колоритную картину. За вышитым позолоченными нитками дастарханом сидел одетый в живописную тюбетейку и в не менее живописный (хотя явно давно нуждающийся в стирке) халат аксакал. По правую руку от него сидел смуглый мальчуган лет семи в не менее грязной рубахе и неопределенного цвета штанах. Перед аксакалом и мальчуганом на такого же неопределенного цвета дастархане была разложена нехитрая среднерусская снедь: вареные яйца, лук, хлеб и что-то ещё.
Увиденная картина произвела на нас столь оглушающее впечатление, что некоторые из студентов, как завороженные, сделали несколько шагов по направлению к обнаруженной живописной группе, достойной кисти народного художника Таджикской ССР Хабибулаева. Передние оказались от неё буквально в нескольких шагах. Просто так стоять и смотреть было неудобно, тем более, что люди стали проявлять явное беспокойство. Шедший впереди Дима, дабы разрядить обстановку, спросил дорогу на Лебединку. Облегченно вздохнув, подросток на ломаном русском языке объяснил, как идти, а затем, явно по молчаливой подсказке деда, протянул Диме два вареных яйца. Дима растерянно взял подарок и несколько поспешно отошел к общей группе. Расспросить о том, что они делают одни посреди бескрайних лугов, мы так и не решились.
Картина, которая была бы более характерна для Средней Азии, чем для средней полосы России, явно произвела впечатление на студентов. Некоторое время мы шли в полном молчании. Затем началось бурное обсуждение увиденного.
- Это ж надо, и много их тут!?
- Прямо как по Средней Азии идем!!
- Заметьте, русских мы ещё не видели.
- Тут в селах надо поосторожнее быть. А то прирежут в чертовой матери!
За разговорами мы постепенно дошли до окраины села Лебединка. Первое, что мы увидели, был скотомогильник, сразу сообщивший о своем присутствии эффектным запахом. На шесте перед скотомогильником красовался живописный коровий череп. Мы тут же решили сфотографироваться на его фоне.
Проходя окраинами этого довольно большого села, замечаю, что студенты с повышенным вниманием всматриваются в лица людей, сидевших в попадавшихся нам машинах и тракторах. Результаты, похоже, оказались неутешительными. "Одни турки или цыгане!" - резюмировал Дима.
В селе нас встретила ещё более удручающая картина. Мы долго не могли увидеть ни одного славянского лица. Только возле какой-то мастерской нам попалась группа русских мужичков, среди которых оказался и председатель местного колхоза. Он моментально показал нам место, подходящее для лагеря. Этим местом оказался довольно симпатичный лесок, расположенный прямо над прудом.
Путь к этому леску лежал мимо довольно большого пруда, в котором плескались десятка два подростков обоего пола и по возрасту ровесники или чуть постраше того, что попался нам с дедом среди лугов. Подростки шумно плескались и не менее шумно матерились, употребляя выражения, поднимавшие брови даже у видавших виды студентов факультета физической культуры.
Странная вещь - русский мат! На строительной площадке или в колхозной мастерской он кажется вполне логичным и нисколько не режет слух. Я знал нескольких виртуозных матерщинниц (все они были женщинами и среди даже один академик), чьи эскапады буквально ласкали слух и звучали чуть ли не музыкой. Если верить мемуарной литературе виртуозными матерщинницами были великие Фаина Раневская и Татьяна Пельтцер. Но в устах плескавшихся в пруду сопляков мат вызывал лишь брезгливость. Кто-то из наиболее решительных студентов предложил даже пойти к пруду и "навалять по шее" этим недоноскам. Однако с ходу наводить свои порядки в чужом монастыре мы всё-таки посчитали неудобным.
Между прудом и скотным двором нам попалась довольно крупная сурчиная колония, члены которой приветстсвовали нас бодрым свистом. На окраине колонии наше внимание привлек зверек размером с белку, окрашенный в рыжеватый цвет, по которому были разбросаны мелкие беловатые крапинки. Случай свел нас с крапчатым сусликом - зверьком, несколько десятилетий назад считавшийся бичом наших степей.
В конце XYIII века, когда Российская империя окончательно утвердила своё господство в на Черном море, в бескрайние степи бывшего Дикого Поля хлынул поток переселенцев. Основным занятием первых поселенцев было животноводство. Тысячные овечьи отары, конские табуны и стада "черкасских" бычков приносили своим хозяевам огромные прибыли, и они, не считаясь с возможностями природы, всеми силами увеличивали поголовье.
В результате высокотравные ковыльные степи превратились в пастбищные сбои, покрытые однолетними растениями: лебедой, спорышем, мятликом. Пастбища уже весной давали обильный корм скоту, а летом превращались в вытоптанные и выбитые скотом полупустыни, оживляемые лишь горькой полынью, лебедой да чертополохом.
Эти опустыненные степи заселялись саранчой, тушканчиками, сусликами. В подземных норах сусликов прятались микробы страшной болезни - чумы, периодически из них выползающей и распространяющейся по селам, хуторам и станицам в виде зловещих эпидемий. Кроме того, суслики считались опаснейшими вредителями селького хозяйства, с которыми необходимо вести беспощадную борьбу.
Низкотравные мятликовые пастбища стали для сусликов оптимальными местообитаниями. Здесь они имели сочный, питательный, богатый витаминами корм. Кроме того, низкие травы обеспечивали зверькам хороший обзор, позволявший вовремя заметить опасность.
Когда в середине XIX века в степях начался пшеничный бум, пастбища стали распахиваться под посевы зерновых, суслики стали бичем земледелия. Селясь по окраинам полей, они активно осваивали посевы, ставшие для них ещё более ценным кормом, чем мятлик.
Сусликам в России была объявлена беспощадная война. Их ловили капканами, заливали водой в норах, травили ядовитым газом. Специально для них химиками был придуман целый ряд ядов. В борьбе с ними применялась даже авиация. Кое-кде в колхозах была введена "суслиная повинность", согласно которой колхозник для получения трудодня должен был сдать в правление определенное количество лапок уничтоженных ими сусликов.
Численность сусликов удалось несколько снизить к 70-м гг. XX века. А в конце XX века процесс вымирания сусликов явно ускорился. Причиной тому стало сокращение поголовья скота, повышение влажности климата, способствующее восстановлению степей и постепенному зарастанию их ковылем и высоким разнотравьем, малопригодным для сусликов. Одно время поселения сусликов сохранялись на посевах многолетних трав, но, когда и эти последние были заброшены, сусликам вообще не осталось места. Встреченная нами нора на окраине сурчиной колонии оказалась единственной на весь поход.
Вот такие порой чудеса приносит природа. Сначала человек своей деятельностью спровоцировал интенсивное размножение сусликов и увеличение приносимого ими вреда. Затем стал интенсивно (и чаще всего безуспешно) бороться с ними. А теперь, когда суслики сами стали вымирать вследствие развала нашего сельского хозяйства, ученые ломают головы, как сохранить последние поселения этого вида, ещё в недавнем прошлом не вызывавшем ни у кого добрых чувств.
В небольшом леске рядом с сурчиной колонией мы облюбовали довольно симпатичную полянку, где довольно быстро, уже привычными движениями, установили палатки и развели костер. На сегодня приходилась ровно половина нашего похода, и мы решили отметить это событие специфическим напитком "йофти" - горячий чай с добавленным в него спиртом (из расчета одна чайная ложка спирта на кружку чая).
Мы мирно сидели у костра, когда до наших ушей донесся странный гул, напоминающий отдаленный звук реактивного самолета. Гул прервался так же внезапно, как и начался, но буквально через несколько секунд раздался с другой стороны. Через минуту гулом была наполнена вся поляна. Казалось, на неё собирается высадиться какой-то таонственный десант.
Кто-то из студентов сбегал за фонариком и посветил им вверх. Увиденное заставило нас издать восхищенные восклицания. Над поляной летало не меньше десятка жуков-оленей, каждый размером в два спичечных коробка. Когда нам удалось сачком сбить ближайшего к нам великана царства насекомых, то вблизи он напомнил какое-то инопланетное существо, решившее почтить визитом нашу грешную Землю. Полированные надкрылья, массивная голова и, главное, зазубренные, изогнутые навстречу друг другу рога невольно вызывали уважение к их обладателю.
Впечатление усилилось после того, как первый же жук, неосторожно взятый в руки, легко прокусил кожу на пальце. Отброшенный в сторону, гигант жучиного племени невозмотимо поднялся на какую-то лежащую поблизости корягу, развернул надкрылья и, издав победное жужжание, неожиданно легко для его комплекции взмыл в воздух.
Эти жуки - самые крупные в Европе. Личинки жука-оленя живут несколько лет в трухлявых пнях или стволах, где растут довольно медленно. Взрослый жук живет от силы месяц. Его основным кормом является древесный сок, который он поглощает из ран, нанесенных дубам, кленам, тополям дятлами.
С 70-х годов XX века численность этих прекрасных жуков в наших лесах стала быстро сокращаться. Причинами тому называли применение ядохимикатов для борьбы с вредителями леса, а также рубку старых дубов, что лишало личинок жуков-оленей пищи и укрытия. За последние двадцать лет после прекращения применения ядохимикатов и уменьшения объемов рубок численность жука-оленя во многих местах восстановилась. Так что есть надежда, что наши потомки смогут любоваться этим прекрасным насекомым, не без основания называемым некоторыми писателями-натуралистами "царем жучиного племени".
К одиннадцати вечера утомленные переходом и дневными впечатлениями студенты постепенно разбрелись по палаткам. Однако наши приключения на этот день не закончились. Внезапно от самой крайней палатки раздался топот десятка мелких ног, стремительно убегающих от нашего лагеря. Несомненно, это были те самые юнцы, встреченные нами днем у пруда. Как теперь выяснилось, наше появление для них также не прошло незамеченным.
Отбежав на почтительное расстояние, юнцы (среди них были, судя по голосам, представители обоих полов и разных национальностей) принялись выкрикивать:
- Ах, вы - пидоры! Х..сосы!! Ё. вашу мать!!!
- Хлопцы, вам п....ц! За нами банда идет!!!
- А у вас девки есть?! - спросил явно девичий голос и добавил под общий смех своих товарищей. - Ведите их сюда! Мы их в....м!
Нам с Константином Юрьевичем стоило немалого труда удержать наиболее горячих студентов от попытки немедленной погони и расправы над возмутителями споскойствия. Велев студентам укладываться спать, сами решили немного подежурить.
Константин Юрьевич шепотом рассказал историю, отнюдь не способствующую восстановлению моего душевного равновесия. Смысл заключался в том, что в Киргизии вокруг них вот также крутилась разная мелюзга, которая затем неожиданно напала на лагерь. Нападение было отбито с серьезным для противника ущербом, но затем явились "мстители" в виде группы молодых людей в количестве примерно пятнадцати - двадцати человек. Исследователям пришлось, не принимая боя, срочно уносить ноги.
Постепенно голоса юнцов стали удаляться в сторону села, и, наконец, смолкли. Мы с Константином Юрьевичем ещё не знали, была ли это лишь прелюдия к более масштабным действиям, или противник решил ограничиться психологическим войдействием.
Где-то через полчаса вокруг нашего леска застучали мотоциклы. Они кружили вокруг, останавливались, вновь трогались с места. Так продолжалось где-то с час. Одни мотоцикл подъехал совсем близко к тому месту, где мы притаились. Разворачиваясь, он полоснул фарами вдоль лесной тропинки, так что мы едва успели пригнуться, прячась за корнями какого-то мощного дуба.
Для нас так и осталось загадкой, искали ли мотоциклисты нас, или их маневры вокруг леса с нашим пребыванием никак не были связаны, и были чем-то вроде вечернего моциона. Утомленные дневными переживаниями, мы забрались в палатку и забылись мертвым сном.
День пятый
В это утро, утомленные ночными треволнениями, встали поздно. Потом долго не могли развести отсыревший от утренней росы костер. Долго собирались, запихивая к рюкзак изрядно намокшие палатки. В итоге были готовы к выступлению только около одиннадцати утра. Внезапно Константин Юрьевич издает вопль, сходный с тем, который издает гончая, начиная погоню за зайцем, сбрасывает с плеч рюкзак, выхватывает сачок и начинает бегать кругами по поляне, то и дело подпрыгивая и изрыгая проклятия. Студенты, уже привыкшие к странностям своего руководителя, с интересом наблюдают за его действиями.
Наконец, ещё раз подпрыгнув, Константин Юрьевич с торжествующим криком накрывает кого-то сачком. Когда мы подбежали, в морилке билась средних размеров бабочка с крыльями красивого темно-шоколадного цвета. Ешё не отдышавшись после погони, Константин Юрьевич сообщил нам, что на этот раз его добычей оказалась гермиона - представитель семейства сатиров, обитательница южных дубрав Европейской части б. СССР.
Семейство сатиров уже неоднократно встречалось по пути нашего повествования, поэтому о нем следует сказать несколько подробнее.
Наверно, многие читали, гуляя по лесу ранней весной обращали внимание на мелких бабочек с коричневыми, бурыми или рыжими крылышками. Бабочки чрезвычайно подвижны в полете, но при этом часто садятся на скалы, камни, пни или прямо на землю. Одновременно с крапивницей и лимонницей эти бабочки первыми появляются весной, лишь чуть стает снег на южных склонах.
Семейство сатиров насчитывает около 1500 видов, из них в России - около 190 видов. Они до сих пор задают много работы нашим систематикам. Один принимает сатиров за один род, другой - за семь, третий - за одиннадцать. Даже внедрение в систематику математических принципов проблемы не решило. Классификация семейства сатиров до сих пор - одна из самых запутанных.
Сатиры распространены чрезвычайно широко, но тяготеют в основном сухим местообитаниям - пустыням и степям. Формирование семейства связано с формированием сухого климата древнего Средиземноморья. А наиболее древние виды населяют восток Средней Азии и Гималаи, где, очевидно, находится центр происхождения всего семейства.
Гермиона является представителем так называемых темных сатиров. Она населяет байрачные южные дубравы, приуроченные к зоне степей. В отличие от других бабочек - обитателей дубрав, гусеница гермионы питается не листьями дуба, а травянистыми злаками, преобладающими в напочвенном покрове степных дубрав.
Пойманная Константином Юрьевичем гермиона вызвала такой восторг потому, что была первой зафиксированной на территории нашей области. По настоянию Константина Юрьевича мы задержались ещё на полчаса, в течение которых было поймано ещё четыре экземпляра гермионы. Константин Юрьевич торжественно занес в дневник: "Satyrus hermione, 5 экз., байрачный лес на окраине с. Лебединка".
Мы уже совсем собрались продолжить наш путь, как два весьма активных студента, до сего момента куда-то отошедшие, быстро подбежали к Константину Юрьевичу и протянули ему спичечный коробок. Теперь о скорейшем выступлении нечего было и думать, так как все глаза требовательно-вопросительно уставились на моего коллегу.
В спичечном коробке оказалась довольно крупная зеленовато-буроватая гусеница с неровной поверхностью тела, предающей ей сходство с тонкой веточкой дерева.
Нам хватило одного взгляда, чтобы определисть принадлежность гусеницы к орденским лентам - красивым ночным бабочкам, принадлежащим семейству совок. С совками - небольшого размера ночными бабочками скромной окраски сталкивался всякий, кто хоть раз оказывался в темное время суток под уличным фонарем в период начиная с конца апреля и заканчивая началом октября.
В отличие от других совок орденские ленты окрашены довольно привлекательно. Передние крылья у них, как правило, под цвет коры. Задние крылья окрашены более ярко. Встречаются голубые, краные, малиновые, белые и желтые орденские ленты. Почти все они занесены в Красную книгу.
Летать бабочки орденских лент начинают во второй половине лета. Дольше всех до осенних холодов летает самая крупная голубая орденская лента. Более мелкие красная и малиновая орденские ленты заканчивают лет раньше. Голубая орденская лента распространена по всей лесной зоне Евразии. Более теплолюбивые красная и малиновая орденские ленты за Урал не заходят.
Наконец, ближе к полудню нам удается выступить. На дорогу необходимо набрать воды. Встреченная нами благообразная старушка указала дорогу к колодцу. Колодец располагался на окраине старинного парка, посаженного, судя по виду деревьев, более ста лет назад. Сам по себе колодец представлял из себя довольно редкий в наши дни образец с настоящим срубом и деревянным навесом. Сергей быстро опустил в колодец жестяное ведро на цепи, и мы наполнили все имеющиеся у нас емкости прохладной и сладкой водой.
Пока мы занимались запасанием воды, Константин Юрьевич отводил душу, неистово размахивая сачком и охотясь за мелкими яркими бабочками, кружившимися над лужами, созданными регулярно проливаемой жителями Лебединки водой у самого сруба.
Наполнив фляги и баклашки мы продолжаем свой путь по главной аллее парка. Видно, что первые хозяева знали толк в садово-парковом искусстве. Окружающие нас деревья обращают на себя внимание. Среди привычных ясеней, лип и тополей растут нехарактерные для нашей местности буки, грабы, платаны, конские каштаны. Иные деревья достигают двадцати метров высотой и приходится сильно запрокидывать голову, чтобы рассмотреть их вершины. От деревьев исходит какое-то вековое спокойстие. Студенты, до того шумно плескавшиеся у колодца, теперь притихли и внимательно рассматривают этих живых свидетелей былых эпох. Они многое видели и перестояли многие перипетии нашей истории. Дай Бог им простоять ещё, как минимум, столько же! Да не потревожит их бездушная и бездумная рука с топором!
Покидаем Лебединку. Теперь дорога наша идет строго на север по местам, которые в книжке, служащей нам путеводителем, характеризуются как "земли госфонда, занятые залежами, выпасами и отдельными целинными остатками ковыльный степей. В особенности специфический характер носят залежи между х. Высоким, с. Шуриновкой и х. Марьевкой, покрытые сплошными зарослями, напоминающей спаржу полыни Artemisia scoparia Waldst et Kit (полынь веничная). Часто к ней примешивается Artemisia austriaca Jacq. (полынь австрийская), на которой у х. Марьевки в массе паразитирует Orobanche cumana Wallr. (заразиха волчок). " Далее следовало описание встреченных здесь представителей энтомофауны, включающее жуков-нарывников, диких ос, пчел, пауков и прочей живности. Вот как многообещающе! Константин Юрьевич уже потирает руки, предвкушая богатую энтомологическую добычу.
Пытаемся выяснить у местных жителей дорогу на Шуриновку. Но ничего определенного они нам сообщить не могут. Мы уже не первый раз сталкиваемся с тем, что познания сельских жителей об окружающей их территории ограничиваются околицей их деревни.
Решаем действовать на свой страх и риск. Определяем направление по компасу и идем прямо по какому поросшему чертополохом пустырю. Затем наш путь начинает идти под уклон. В итоге оказываемся на берегу какого-то заболоченного мелиоративного канала. Посланная в обе стороны разведка через десять минут вернулась и заявила, что на расстоянии полукилометра ни брода, ни моста нет. Ничего не остается делать, как форсировать неожиданную преграду. Бредем по колено в воде. Ступни утопают в вязком иле. Кто бы мог подумать, что в степи обнаружатся такие болота? Ни о чем подобном наши предшественники в своей книге не упоминали.
Преодолев это препятствие и поднявшись на противоположные берег, мы столкнулись с новой преградой. До горизонта, насколько хватало глаз, простиралось распаханное поле. Обойти его не было никакой возможности. Мы, стиснув зубы, двинулись напрямую. На наши мокрые ноги в первые жи минуты налепились килограммы российского чернозема. Идти становилось всё труднее, а устроить привал было негде. К концу этого "марша по грязи" чернозем облепил наши ноги, как броня доисторического ящера. Каждый из нас, помимо скарба, тащил на себе ещё лишних килограммов пять. Когда, пройдя по полю километра три (этот маршрут занял не меньше часа), мы наконец вышли на проселочную дорогу, то обрадовались ей, как терпевшие кораблекрушение куску спасительной суши.
Студенты бессильно разлеглись прямо на дороге. Однако задерживаться здесь долго было нельзя, так как на горизонте собирались тучи. Оставалось решить, куда двигаться дальше. Отсюда дороги на север не было. Осмотрев окрестности бинокли мы не нашли её признаков в радиусе километра. Перед простиралось необъятное ячменное поле, посреди которого в нужном нам направлении пролегала чахлая молодая лесополоса. Решив, что идти вдоль полосы всё-таки легче, чем по поле, мы вскинули рюкзаки на плечи и потопали дальше. Почва под ногами была более твердая, но растущие по краям лесополосы степные кустраники терн и дереза в момент расцарапали наши руки и ноги, а также нанесли чувствительный урон нашей одежде, как мы не старались держаться от них подальше.
На протяжении этого отрезка дорога нас сопровождали беспрерывные трели жаворонков и "стеганье" перепелов. Да ещё в лесополосе при виде нас возмущенно закричала сойка и пару раз издала свой флейтовый напев иволга. В конце лесополосы нам попалась стайка овсянок. Вот и вся живность, встреченная нами на территории, которой восемьдесят лет назад дали весьма многообещающую, с точки зрения натуралиста, характеристику.
Пройдя вдоль лесополосы километра два, мы наконец-то вышли на довольно сносную грунтовую дорогу, ведущую в нужном направлении. Слева в ложбине показались какие-то симпатичные домики. Если верить карте, это был хутор Ивановка. Значит, Шуриновка находилась где-то недалеко впереди.
Вскоре показалась и эта вожделенная слобода. Правда, нам она почему-то с первого взгляда не приглянулась. В здешнем магазине не оказалось даже хлеба. На вопрос у какого-то местного пацана, есть ли в слободе речка (которая, если верить карте, должна была здесь протекать) мы вразумительного ответа не получили.
Дальнейшие расспросы и собственные поиски показали, что речка Левая Богучарка (или то, что от неё осталось) через Шуриновку действительно протекает, но удобных подходов к ней не имеется. На спещно собранном совете рещаем двигаться дальше к селу Травкино, до которого (опять же, если верить карте) было километров десять. По нашим расчетам до темноты можно было успеть.
У крайнего домика, у которого мы остановились спросить дорогу, нас встретили четыре проворные молодайки, от которых явственно несло спиртным. Непрерывно жеманничая и строя глазки студентам, они сказали, что до Травкино всего каких-нибудь четыре километра, причем на всем её протяжении нам будут встречаться удобные для купания пруды. Воодушевленные такими сведениями, мы продолжили свой путь в ускоренном темпе.
Дорога на Травкино оказалась весьма живописной. Она проходила через пересеченную местность. Нам часто попадались поросшие ковылем степные балки. Константин Юрьевич, совершенно расстроенный практически полным отсутствием энтомологической добычи на предыдущем отрезке маршрута, здесь наконец-то отвел душу: поймал несколько экземпляров суворовки, хлебного усача доркаду и великолепный экземпляр муравьиного льва.
Муравьиный лев вряд ли знаком жителям Подмосковья и более северных районов. Да и в степи он одно время стал редким из-за массовой распашки и применения ядохимикатов. Только за последнее десятилетие в связи с кризисом селького хозяйства в окрестностях степных хуторков его численность несколько выросла.
Взрослый муравьиный лев смахивает в полете на неуклюжую стрекозу и никаких муравьев не ловит. Этим разбоем занимается личинка муравьиного льва, которая подстерегает свою добычу на дне идеально крупных воронок. Личинка вооружена огромными для своего роста кривыми и острыми жвалами. Склон у воронок такой крутизны, что ни один муравей не удержится и съедет вместе с песчинками вниз, а назад ему уже не выбраться. Схваченный клыкастыми челюстями, он исчезнет под осыпью, став жертвой льва, который сам размером с подсолнечниковое семечко.
Вскоре стало ясно, что "обещанные" нам четыре километра мы уже прошли, а ни прудов, ни Травкино нам так и не попалось. Нетрезвые молодайки над нами явно подшутили и теперь явно смеются над незадачливыми студентами и их руководителями. А тут ещё и дождь пошел! Усталые, мокрые, грязные и голодные мы упорно плелись среди заброшеных залежей, с надеждой вглядываясь вперед. Но на горизонте не было видно ни единого человека, ни машины, ни признаков человеческого жилья. А дождь после нескольких предупредительных капель полил, как из ведра. Но мы уже настолько промокли, продрогли, устали и проголодались, что нам было на всё наплевать. Потом выяснилось, что вместо четырех километров мы прошли целых двенадцать.
Внезапно после очередного поворота нашему взгляду открылась спасительная картина. Она представляла собой молочнотоварную ферму, где можно было бы пополнить наши сильно истощенные запасы воды и хоть немного обсушиться. Но наибольший восторг вызвал на наших глазах подошедший к ферме битый жизнью и сельскими дорогами "ПАЗ"ик. В наших глазах он выглядел королевской каретой. Студенты с радостными криками устремились к этому нежданному такси. Шофер обещал нас отвести ближе к селу, где есть пруд и дрова.
Минут через десять мы уже были на месте. Дождь тем временем прекратился, как по мановению волшебной палочки. Пруд оказался маленькой и довольно грязной лужей с берегами обмазанными обмачкой . Но нам он показался шикарным бассейном. Сбросив свою изодранную и грязную одежду мы погрузились в него, смывая с тела пот и грязь. К нам, словно бы по волшебству, возвращались силы. Никогда ещё мы не ставили так быстро палатки и не разводили костер! Как будто дрова не были сырыми! Не прошло и часа, как все участники, бодро стучали ложками, поглощая двойную норму макарон с тушенкой. Предварительно мы все согрелись хорошей порцией "йофти".
Когда стемнело, мы все уже спали глубоким сном праведников. Как выяснилось наутро, расслабляться нам особенно не следовало!
День шестой
Ночью разыгралась самая настоящая буря. Гремел гром. Сверкали острые, словно кавказские кинжалы, молнии. Ветер ревел, срывал тенты палаток, вырывал колышки, на которых были установлены палатки советского производства. Импортные же палатки с погнутым каркасом удерживались на земле только тяжестью наших тел. Вода лилась, кажется, отовсюду: не только сверху, но и, сносимая ветром, откуда-то сбоку и справа и слева. Она проникала повсюду, промачивая одежду, спальные мешки, продукты. Путем отчаянных усилий нам удалось по новой закрепить палатки и укрыть от дождя наиболее ценные части нашего снаряжения.
К утру ураган стих. Невыспавшиеся, промокшие и продрогшие выбирались мы из палаток, начинали разводить костер (удивительно, что, несмотря на дождь в нем от вчерашнего вечера даже оставались непогасшие угли) и готовить завтрак. На сегодня нам предстояло продолжить движение в северном направлении. Мы рассчитывали выйти к реке Богучарке где-нибудь в районе сел Расковка или Лофицкое, чтобы оттуда двигаться на Богучар - конечный пункт нашего путешествия.
Начало маршрута представляло собой продолжение вчерашнего "марша по грязи". Около километра мы шли по раскисшей дороге, временами погружаясь по колено в теплую коричневую жижу. В добавок ко всему, проходя задворками села мы распугали довольно большое гусиное стадо, в результате чего подверглись атаке огромного и невероятно свирепого гусака.
Наконец, наши ноги ощутили под собой твердую почву. Стряхивая с себя килограммы грязи, мы наконец-то выбрались на асфальт, от вида и ощущения которого за пять дней уже успели отвыкнуть. Теперь же он для нас был как родной, но уже давно не виденный и изрядно позабытый человек.
Дальнейший путь проходил по прямой, словно проложенной по линейке, асфальтированной дороге. Окрестный пейзаж представлял собой поля ячменя, пшеницы и многолетних трав, отделенные от дороги узкими лесополосами, состоящими в основном из тополей и кустов жимолости, терна и калины. Вдоль лесополос порхали уже знакомые нам галатеи, воловьи глазы и суворовки.
Так пы прошли километров двенадцать, достигнув шоссе Богучар - Кантемировка, по которому проехали пять дней назад. Таким образом, круг замкнулся! Немного передохнув и перекусив на повороте, решаем начинать подыскивать место для лагеря. Прямо перед нами расположены окраины села Расковка, но соседство с расположенными поблизости молочнотоварными фермами нам что-то не приглянулось. Рещаем двигаться в соседнее село Лофицкое.
Примерно через пол-километра нашим глазам открывается вид на обширный пруд, берега которого густо обрамлены речным тростником и ивовыми зарослями. Подходящего места для стоянки не видим, но решаем для уверенности всё-таки спросить у женщины, пасшей коров по другую сторону дороги. Она советует нам пройти через село, выйти к реке Богучарка и поискать подходящее место там.
Возле белого указателя с надписью "Лофицкое" сворачиваем с трассы и углубляемся в село. Возле площадки с магазином решаем задержаться. Наши припасы нуждаются в пополнении, да и уточнить дорогу не мешает. Пока Дима, наш главный квартирмейстер, отправился закупать недостающее, студенты присаживаются прямо на лужайке перед магазином, блаженно вытягивая истомленным долгим хождением по асфальту ноги.
- Кто тут старший? - вдруг раздается грозный голос.
Вопрос этот исходит от представительного высокого мужчины лет сорока с эффектными запорожскими усами, одетого в старые джинсы и потертую ковбойку, вышедшего из стареньких "Жигулей" шестой модели.
Подхожу, представляюсь. Мой собеседник немедленно протягивает руку и называет себя:
- Циркунов Валерий Иванович, глава местной сельской администрации - и тут же предлагает - Пойдемте, я вам покажу место, где можно остановиться.
Охотно принимаю его предложение, передаю Константину Юрьевичу бразды правления и сажусь в машину. По дороге Валерий Иванович сетовал на то, что дочь в этом году сдала государственный экзамен. Сдала в общем-то неплохо, но схлопотала "тройку" по химии.
- И теперь не знаем, куда с такими оценками податься. Она хочет в пединститут на биологию, а там ведь химия нужна. - жаловался Валерий Иванович. Я немедленно пользуюсь моментом и предлагаю нашему гостеприимному хозяину определить своё чадо к нам на специальность "Экология". Благо, химию там при поступлении не сдавать. Валерий Иванович благодарно смотрит на меня и обещает подумать. Но по его лицу видно, что решение он уже принял.
Выбрав место на удобном берегу реки Богучарки, возвращаемся к оставленной группе. Распрощавшись с Валерием Ивановичем, обещавшим выслать за нами "УАЗ"ик, подхожу к оставленной группе. Студенты уже начинают проявлять беспокойству по поводу моего отсутствия. Особенно их заботит то обстоятельство, что я уехал с казенными деньгами, выданными на обратный проезд.
"УАЗ"ик действительно подходит через пятнадцать минут. Удивленные такой пунктуальностью и отдавая должное Валерию Ивановичу, так вымуштровавшего своих подчиненных (пунктуальность в России, как известно, вообще редкость, а в сельской местности особенно) быстро грузимся в микроавтобус.
Место, выделенное нам главой местной администрации, представляло собой восхитительный песчаный пляж на берегу спокойной реки Богучарки с чистой прозрачной водой.
После ужина нашими гостями оказались местные рыбаки, наслышанные уже о нашем приезде и преподнесшие нам полное ведро карасей и синцов. Если карась знаком каждому жителю средней полосы, то о синцах следует рассказать подробнее.
Внешне синец похож на густеру или подлещика. Длина тела синца обычно не превышает двадцати - двадцати пяти сантиметров. Свое название он получил за явную синеву боков. Этот вид был запущен в Цимлянское водохранилище в 1952 году в эпоху "великого преобразования природы". Кормовые ресурсы только что созданного искусственного "моря" явно не соответствовали количеству выпущенной рыбы. И синец массами пошел вверх по Дону и его притокам в поисках корма. В то время донские рыболовецкие бригады за одно притонение неводом брали по сорок (!!!) центнеров синца. По Дону и Воронежу синец доходил со среднего течения р. Усмань.
Рыбаки редко отличают синца от других рыб. Может быть, поэтому исследователи знают о них очень мало. Иногда его называют синьгой, а также сопой и пучеглазом, а чаще всего, опять же, подлещиком. Принесенных нам они назвали "карасями".
В заключении этого короткого научно-популярного отступления скажу, что мы с благодарностью приняли дар. Всю рыбу, независимо от видовой принадлежности, мы почистили, выпотрошили и зажарили нанизанными на тонкие ивовые прутики. Это получилось шикарным дополнением к ужину.
Когда стало смеркаться, из прибрежных зарослей тростника раздался крик малой выпи волчка, а над нами стали плавно курсировать, издавая странные каркающие звуки, ночные цапли, или кваквы. Вскоре к ним присоединились их белые, разодетые словно невесты перед венцом, рыжие, подтянутые и стройные, словно гренадеры, и серые, напоминающие Дракул из голливудских фильмов, собратья. Похоже, здесь было настоящее царство цапель.
Кваква - поистине космополитический вид, заселяющий всю Америку, Африку, Южную и Среднюю Европу и почти всю Азию. Встречается кваква в Японии, на Мадагаскаре, Гавайских и Антильских островах. Её излюбленные места гнездования - поросшие густым лесом поймы больших рек с заросшими прибрежной растительностью берегами. Отличительной чертой кваквы от других цапель является её незаурядная способность к лазанью по деревьям.
Белая цапля, несомненно, является прекраснейшей птицей нашего края. Когда она, как и полагается цаплям, неподвижно стоит на одном месте, то кажется вытесанной из одного куска чистейшего белого мрамора. Стройное тело, длинная шея и длинный черный клюв дополняют картину, благодаря которой белая цапля кажется каким-то нереальным существом, произведением искусства или персонажем любовного романа в стиле "фэнтази", столь популярного среди современной молодежи.
Ещё совсем недавно прекрасный наряд белой цапли был её проклятием. Во всех частях света тысячи птиц были отстреляны в период размножения прямо у гнезд только лишь потому, что их перья были популярными среди модниц, использующих их как украшения шляпок. Плюмаж из перьев белой цапли стоил в России в начале XX века около 3 рублей. При этом охотники брали пучок перьев из спины цапли, а сама птица бросалась.
В результате вид был поставлен под угрозу исчезновения. Лишь благодаря строжайшим мерам и полному запрещению охоты большую белую цаплю удалось сохранить. Но до сих пор из-за своих крупных размеров и бросающегося в глаза оперения эта прекрасная птица становится жертвой жадных до трофеев дилетантов. Страшно подумать, что ещё находятся выродки, способные поднять руку на это произведение природы. Один знакомый охотник как-то сказал, что "стрелять белых цапель и бить мраморные античные статуи - примерно одинаковое варварство".
На биологии рыжей и серой цапель я подробно останавливаться не буду, так как они наверняка знакомы любому, кто хоть раз выезжал летом отдыхать на реку.
Волчок, или малая выпь представляет собой небольшую аккуратную цапельку ржаво-желтого цвета с черными крыльями. Распространена эта птица довольно широко, но увидеть его сложно, так как днем он сидит, спрятавшись в тростнике или на ветке дерева. Днем её практически невозможно заставить покинуть своё убежище. Она выходит из него только ночью. Свое присутствие волчок выдает резкими криками, которые в сумерках нередко наводят на мысль о кикиморе или ещё какой-нибудь нечисти, притаившейся в болотах и ждущей запоздалого путника, дабы с ним разделаться.
Налюбовавшись на цапель, мы расположились у костра. День завершился стаканом "йофти" и песней под гитару. После чего мы дружно завалились спать.
День седьмой
Наша предпоследняя ночь в походе была, в отличие от предыдущей, абсолютно спокойной. Мы все прекрасно выспались и встали рано, чтобы посмотреть, как рассеивается туман над Богучаркой, выписывая причудливые фигуры.
После завтрака студенты отдыхали, вытянув утомленные ноги, играли в карты, кто-то приводил себя и свое одеяние в порядок, очевидно, не желая появляться в городе, похожим на босяка. Я пролистывал и приводил в порядок дневники. Константин Юрьевич с Сергеем отправился обследовать видневшиеся на противоположном берегу Богучарки меловые обнажения.
Вернулись они часа через три. Их добычей оказались несколько сивчуков. Сивчуки относятся к семейству кузнечиковых. Внешность у них довольно устрашающая. У сивчуков грузное, массивное тело, покрытое многочисленными буграми и шипами. Крыльев нет, так что летать они не могут. Задние голени сивчуков неутолщенные, так что прыгуны они также почти никакие.
Сивчук является реликтом девственных причерноморских степей и когда-то был распростренен от Карпат до Каспия. Теперь на этой территории сохранились лишь его изолированные поселения. Константин Юрьевич сказал, что на обследованных ими склонах сивчуки довольно многочисленны и встречаются примерно в количестве одной особи на квадратный метр. Вероятно, мы нашли самое северное поселение сивчуков.
Обед состоял из холодного, только что вынутого из погреба, молока (утреннего надоя от собственной коровы Валерия Ивановича) и восхитительного хлеба - производства местной пекарни. После обеда решили устроить вечером "отвальную" и пригласить на неё Валерия Ивановича, тем самым отблагодарив его за заботу и гостеприимство. Тут мы спохватились, что никто даже не знает, где он живет. Но Валерий Иванович пришел сам в самый разгар веселья, держа подмышками две бутылки настойки "Nemirov".
"Отвальная" удалась на славу. Допоздна бренчала гитара, нашим песням вторил лягушачий хор, крики выпи и волчка, "карканье" кваквы. И при этом, похоже, мы нисколько не мешали друг другу, даже наоборот песня и гитарная музыка абсолютно гармонировала со звуками природы.
Вставать нам надо было рано, чтобы рано утром успеть на автобус. Поэтому допоздна засиживаться не стали, а улеглись спать где-то около полуночи.
Возвращение домой
Что может быть лучше возвращения домой? По окончании длительного срока пребывания на природе начинаешь невольно скучать по благам цивилизации. Потом в городе ловишь себя на том, что испытываешь удовольствие хотя бы от того, что горячая вода течет в желаемом количестве прямо из крана и её не надо долго нагревать на костре и потом бояться неосторожно расплескать.
Живя в полевых условиях, вдруг испытываешь неодолимое желание пройтись по центральной улице родного города, посидеть в уличном кафе, съесть мороженое или выпить кружку холодного пива.
Вот и на этот раз наступил день прощания с тихими речками и прудами, просторами степей и таинственными, чарующими своей дикостью байрачными дубравами.
Ранним утром мы в последний раз искупались в полюбившейся нам Богучарке, от глади которой поднимались седые космы испарений. В последний раз послушали крики цапель и пастушков, в последний раз над нами просвистела крыльями утиная стая.
Нам предстояла переправа через Богучарку по довольно шаткому мостику с последующим трехкилометровым маршем со всем экспедиционным имуществом до Богучара.
В Богучаре первым нашим, пробывшим неделю вдали от цивилизации, впечатлением была невообразимая какофония, царившая на автостанции. Почему-то каждый продавец расположенного поблизости рынка считал своим долгом установить возле себя могучие колонки, которые "врубал" на полную мощность. Нам показалось, что началось светопреставление. Снующие там и сям автомобили, гремящая музыка, крики продавцов вызывали ассоциации с концом света.
На площадке перед автостанцией остановилась группа иномарок, явно приобретенных на какой-нибудь немецкой свалке. На капотах и багажниках расселись и курили парни и девушки, разодетые словно попугаи в брачный период. Здесь явно было любимое место районной "золотой молодежи".
Неподалеку возле двери с надписью "Спиртные напитки в разлив" толпились жаждущие утреннего опохмеления личности, лица которых своим цветом напоминали перезрелые сливы. Мат стоял такой густой, что, проходя мимо, хотелось разгребать воздух руками. Примерно такие же цветистые выражения раздавались с расположенной рядом автозаправочной станции. Так автомобилисты реагировали на объявление накрашенной, как индеец, вступивший на тропу войны, "королевы бензоколонки": "Технологический перерыв. Пересменок на полчаса".
Но кульминационное событие произошло перед самой нашей посадкой в автобус. Два доблестных милицейских сержанта выволокли из насквозь провонявшего привокзального сортира двух девиц, чей вид и одеяния не оставляли никаких сомнений в их принадлежности к древнейшей профессии. Девицы площадно ругались, вырываясь из рук стражей порядка...
... Мое внимание привлекло какое-то движение в небе. Над автостанцией без единого взмаха крыльев парил коршун. В его глазах мне почудилась снисходительная усмешка, с которой гордая птица обозревала двуногое стадо, мельтешащее где-то далеко внизу. Я не удержался от того, чтобы не махнуть ему рукой на прощание. Коршун в ответ качнул крыльями и полетел дальше туда, где маячили тонущие в дымке луга с перелесками и сверкающими зеркалами озер.
Я вздохнул, накинул на плечи рюкзак и двинулся к ожидающему нас автобусу. Мы возвращались в мир цивилизации!
В Диком Поле
© Copyright: Кирилл Успенский, 2005
Свидетельство о публикации №205021900180
Свидетельство о публикации №205021900180
Рецензии