Свидание

Холод, пронизывающий до косточек, заставил открыть глаза. Лежу в койке под двумя толстыми ватными одеялами, а меня трясет. В квартире одна. Ноги застыли так, что кажется, будто они сделаны изо льда. Надо взять мамин пуховый платок и шерстяные носки, но для этого нужно встать, что равносильно прыжку в ледяную воду, и от этого становится страшно. Высунув руку из-под одеяла, потрогала батарею отопления. Кипяток! Значит, меня просто морозит и надо что-то, в конце концов, делать.
После некоторых усилий я снова оказалась под одеялом: уже в носках и укутанная с головой в серый пуховый платок. Почти месяц, как я практически не вылезаю из постели. Кажется, с каждым днем я становлюсь всё слабее и слабее. Тело стало непослушным и усталым, а мысли — вялыми. И только сон еще давал мне какие-то силы. Выполнив минимум домашней работы, я валилась от усталости и спала часами. Муж, устав от моего вида и пустого холодильника, вчера подошел к моему изголовью и спросил: — Спишь? — Да, — ответила я и открыла глаза. — Мне надоело всё это.
В комнате установилась звенящая тишина. А может, это у меня звенело в ушах — я не поняла, но отвечать, ругаться, скандалить не было сил. Я молчала. — Молчишь? Ну вот, я хочу тебя предупредить... — Он, немного помолчав, добавил: — Мне больная жена не нужна. Ты меня поняла? — Да. — Тогда учти, что я за тобой не собираюсь ухаживать. Поняла?! — эти слова он уже выкрикивал, словно рубил. — Да, — ответила я чуть слышно, не поворачивая к нему головы.
Он круто выругался и выскочил из комнаты. А я еще долго лежала, скованная спазмом рыданий, и слезы сами собой находили дорожку на моем лице.
Вспоминая наш вчерашний разговор, я уже более трезво могла оценить ситуацию. Думала, что такое никогда не может коснуться меня, но реальность кричала об ином. Казалось, прожитые вместе годы перечеркнуты, смяты, как ненужная бумага, и выброшены в мусорную корзину. Только один вопрос звучал в голове, как заевшая пластинка: «Боже, с кем я живу? Столько лет вместе — и в конце концов услышать, что ты не нужна...»
Долгожданное тепло стало потихоньку меня окутывать и укачивать, как добрые материнские руки...
Хлопнула входная дверь, и в комнату вошла мама в светлом платье и капроновой косынке на голове. Губы сжаты узкой полоской, а в голубых глазах — осуждение. — Болеешь? — спросила она. — Да. — Так тебе и надо. Это тебе наказание за твой обман. — Мамочка, прости меня, прости, пожалуйста... Я просто не смогла. — Ты же мне обещала. Ты меня разочаровываешь, — сказала она и стала ходить по комнате, нервно переплетая пальцы рук и не глядя на меня. — Прости меня... — Ты меня не любишь, ты меня совсем не любишь! Ты не можешь понять, как я тебя ждала, как надеялась, что вновь увижу тебя, а ты обманула меня. Мне было так горько и одиноко... — Она тяжело вздохнула и посмотрела на меня.
Мне стало так стыдно и больно. — Мамочка, я тебя очень-очень люблю... Поверь мне, я просто не смогла! Я хотела, но так сложились обстоятельства, я не смогла приехать. Я знаю, что очень перед тобой виновата. Прости меня... — Я взяла ее за руку, притянула к себе и стала целовать тонкие пальцы, такие родные и всегда ласковые, но она отдернула руку и сказала: — Не верю. Ты не любишь меня. — Я люблю тебя, мамочка! — Я, уже не таясь, заплакала навзрыд. — Если ты действительно любишь меня, — сказала она и, подойдя, стала гладить меня по голове, перебирая пальцами мои волосы, — докажи это. — Как? — Пойдем со мной. — Но как же муж, дети? Как они останутся без меня? — Муж и сам тебе сказал, что ты ему не нужна, а у детей уже свои заботы, свои семьи. И ты им тоже уже не нужна. — Неправда! — Ты не веришь мне, своей матери?! — Она возмущенно всплеснула руками и, оттолкнув меня от себя, направилась к двери. — Мама, постой, не покидай меня, пожалуйста, я сделаю всё, что ты хочешь... Мне просто страшно, и я хотела бы увидеть их! — Не надо бояться, поверь мне. Я дам тебе одну таблетку. Ты не бойся, я буду рядом с тобой, я тебя поддержу. Я люблю тебя, моя доченька... — Мама, ты не даешь мне выбора... Но я не хочу с тобой расставаться, я тебя очень-очень люблю и сделаю так, как ты хочешь...
Не успела я проглотить таблетку, как в комнате стало сумрачно и очень тихо... Неведомая тяжесть навалилась на меня и прижала к постели, мрак окутал тело, и стало очень страшно. Хотелось кричать и плакать, но тут я почувствовала прикосновение пальцев и тихий ласковый шепот: — Вот и славно, моя послушная девочка. Не бойся, я тут. Ты не можешь ни двигаться, ни говорить, а только видеть, немного приоткрыв ресницы. Скоро, уже скоро мы вместе с тобой пойдем далеко-далеко...
Я напряглась и немного приоткрыла глаза. Из-под опущенных ресниц увидела, что комната полна женщин и многие плачут. Подумалось: «О ком это они плачут? Обо мне, что ли? Так я счастлива, я с мамой. Вот она сидит рядом, держит мою руку и с любовью смотрит на меня».
С ребенком на руках ко мне подошла молодая женщина, и я с трудом узнала в ее измученном лице черты своей дочери. Она беззвучно плакала, и слезы капали мне на руки и лицо. Дочь встала на колени у кровати и прошептала: — Зачем, зачем, ну зачем ты уходишь? Скажи, зачем? Подумай обо мне, о внуках... — Не слушай ее, — сказала моя мама. — Это чистейший эгоизм с ее стороны. Не бойся, никто меня не слышит и не видит, только ты, моя родная. Ты ведь знаешь, что я умерла этой осенью...
От усталости и сознания того, что не могу утешить дочь, я закрыла глаза и окунулась во мрак. Постепенно плач стал затихать, и стало тихо.
Потянуло сквозняком, и мне подумалось, что открылась балконная дверь и сейчас войдет муж. И точно: я услышала его сопение, а потом загремел стул. Он взял мою руку и, целуя ее, сказал: — Дурочка ты моя... Я ведь хотел только тебя взбодрить, немного напугать, чтобы ты собралась, разозлилась и стала бороться! Лучше бы ты стала на меня кричать, бить и ругать, а не медленно угасать. Я тебя люблю, моя крошка... — Он прижал мою руку к своей щеке и с болью вздохнул. — Не слушай его, — тихо заговорила мама. — Ты забыла, как он кричал на тебя, обзывая и унижая? Ты забыла его похождения и ложь? Ты вновь хочешь испытать унижение и боль?
Боль тугим кольцом сдавила мою грудь, всё внутри тряслось и билось...
И снова мрак и тишина окутали меня плотным кольцом. Немного погодя я услышала сдавленный шепот двух ругающихся между собой людей. Я прислушалась и стала различать отдельные слова и фразы. Голоса приблизились, и я узнала отца и маму. Они горячо спорили обо мне. Отец обвинял маму и требовал от нее объяснений, а она, оправдываясь, настаивала на том, что я ее обманула и должна уйти с ней. Отец резко возразил, что она не права, что я еще молода и должна жить. На что мама ему сказала: — Ну хорошо, если сможешь разбудить и поднять — пусть живет. Я согласна. А не сможешь — она пойдет с нами.
И в тот же миг я почувствовала дыхание отца возле своего лица. Он заговорил требовательным и строгим голосом: — Дочь, проснись, открой глаза. Давай, зайка, постарайся, открой глаза. Я знаю, это очень трудно, но ты постарайся, ты сможешь, я в тебя верю! — Напрасно стараешься, она не встанет, — сказала мама. — Я знаю, ты нас слышала и всё понимаешь. Так что постарайся, пожалуйста. Открой глаза!
И я старалась изо всех сил, что у меня оставались. И вот мои глаза стали потихоньку, словно двери на заржавевших петлях, с усилием, но открываться.
Я увидела склоненного ко мне отца, его карие теплые глаза, седые, почти белые волосы и белоснежную улыбку. А за ним в стороне стояла улыбающаяся мама. Мы встретились с ней глазами, и она мне ободряюще подмигнула. Мне стало так хорошо и спокойно. Хотелось вот так лежать и смотреть на них бесконечно долго. — Ну вот и молодец! — воскликнул отец. — А теперь вставай, вставай быстрей. У тебя очень мало времени. Родная, поторопись. Вставай!
Я села и с удивлением обнаружила, что мы находимся в поле. Ослепительно светит солнце — так, что приходится жмуриться. Цветут цветы, украшая разноцветьем изумрудную траву. Легкий теплый ветерок теребил волосы и доносил пение птиц. — Вставай и беги! Что есть мочи беги! Видишь, там вдали на платформе стоят твои дочь и внучка и ждут поезда? Ты должна успеть на него! — Папа, я не смогу... Поезд уже близко, мне не успеть, — ответила я и потянулась к нему, чтобы обнять. Но он отпрянул и резко сказал: — Не тяни время, дочь! Мы с тобой еще успеем обняться, а теперь вставай и беги!
И я побежала. Сначала еле-еле передвигая ноги, а потом всё быстрее и быстрее. Пронеслась через какую-то речушку с бурным течением, вскарабкалась, обламывая ногти, на высокий косогор, а дальше — по проселочной дороге, утопая в пыли. Я видела, как поезд прогрохотал мимо и остановился на платформе, скрыв из виду мою дочь и внучку — уже подросшую, худенькую девочку. Я бежала изо всех сил. Сердце рвалось и выпрыгивало из груди, а ноги казались налитыми свинцом и не хотели прибавлять шагу. Пот заливал глаза и лился ручьем за ворот рубахи.
Я вбежала на платформу, а тем временем поезд тронулся и стал прибавлять скорость. Дочь и внучка уезжали на нем. Рывком, из последних сил, я рванулась и впрыгнула в открытые двери последнего вагона, наполовину провиснув. Кто-то протянул руки и стал с усилием втягивать меня внутрь. Еще усилие, еще мгновение — и я уже лежу, распластавшись на полу вагона, тяжело дыша и постанывая.
Повернула голову и увидела свою дочь и внучку. Они, улыбаясь, помогли мне встать с пола и отряхнуть одежду. Обняв их, я высунулась из окна и посмотрела вдаль. Там я увидела обнявшихся родителей, которые махали мне на прощание рукой. — До свидания! — закричала я.
Проснувшись и открыв глаза, я сказала: — Буду жить! — и громко засмеялась. Затем, глянув на часы, решила встать и первым делом приготовить ужин мужу.