Сны Будимира

Отрывки из романа "Трубящий ангел"

На мокром асфальте Дворцовой набережной Санкт-Петербурга Будимир ощутил себя заблудившимся семилетним пацаном. В памяти вспыхнула августовская южная ночь и двадцатиметровые желтые акации детства. Деревья, ошпаренные синими всплесками луны, тянулась влево и вправо по пустынным улицам Красного хутора до самого черного неба.

Сучья корячились оленьими и буйволиными рогами. Некоторые из них были похожи на раздрызганные летящие кораллы из картинок про Лукоморье. Другие – финской заточкой аккуратно метили прямо в дрожащее заячьим хвостиком сердце. Стволы тяжело покачивались на ветру и как живые скрипели старыми туловищами.

Кое-где еще раздавалось утробное воркование горлиц, диких голубей, устраивающихся на ночлег.

На вихляющие кончики острых веток наматывались сизые куски то ли облаков, то ли тумана и бились, точно в ознобе. Хрупкие стручки акаций с твердыми ядрышками семян шуршали и лопались под кожей мягких сандалий.

По сухому днищу водосточных канав вдоль сплошных деревянных заборов в высоком бурьяне еле слышно скользили юркие фигурки ящериц и змей. Во дворах на длинных металлических цепях метались злые и горластые волкодавы.

Каждый хуторской дом по крашеному фасаду был огорожен палисадом, кустами сирени и плотными рядами вишен, слив или абрикос. Окна жилищ предусмотрительно наглухо прикрыты ставнями, запирающимися изнутри на длинные кованые штыри. Полоски света, пробивающиеся сквозь щели в ставнях, были настолько тонки, что никак не влияли на библейскую неосвещенность улиц.

Внутри чужих домов незнакомые люди жили своей загадочной жизнью и не собирались разделять с Будимиром его детские ночные страхи. Больше того, они готовы были немедленно пресечь всякие попытки постороннего покуситься на их покой и личную собственность.
Внезапно ночной кошмар усилился резкими кошачьими криками, переходящими в мурлыкающий рык.

 Будимир, испугавшись, так рванул по темной и пустынной улице, что ноги, почти не касаясь пыльной дороги, несли его под самыми кронами акаций, куда глаза глядят. Кусты жасмина и шиповника секли щеки. Тонкие паутинки опутывали голову. Колючки чертополоха, как баба-яга, хватались за рубашонку.

Поскользнувшись на мокрой от ночной росы траве, Будимир, не успев ничего сообразить, полетел головой вперед в глубокий овраг и повис на кустах сирени, словно на крыльях ангела, между небом и землей.

Вот и сейчас Будимир оказался в том же положении: ни на земле, ни на небе…
Санкт-Петербург жил своей жизнью, совсем не интересуясь двумя куда-то спешащими приятелями.

Город Ленинград, освободившись от недавнего имени, не перестал быть городом революционных матросов, невесомых блокадников и настырных лимитчиков. Петербург, резво вернув старое франтоватое название, не стал столицей гемофилийных царей, православных философов и сенсорных поэтов, лишний раз доказывая, что пантеон и музей – не место для жизни, во-первых. Во-вторых, покойников нельзя тревожить. В-третьих, историю нельзя пересматривать категорически.

 И, в-четвертых, не дело живых примирять или ссорить мертвых. Но люди этого не понимали, и оттого так тревожно и тяжело билось трехсотлетнее сердце северного града, слегка тронутое ишиасом.

- Что с тобой, командир?

- А, так… Не обращай внимания. Представляешь, Ириней, нахлынут воспоминания, и нет от них никакого тебе спасения.

- Мне? Понимаю. – Ириней кивнул. – Вот и у меня так бывает… Но что это мы все о грустном? Давай, командир, развеемся.

- Предложения есть?

- Ага! Я знаю на Гороховой очень хороший кабачок. Уютный такой.
- Опять эта Гороховая!
- Не хочешь – не пойдем!
- Я-то не против, но…
- Что но?

- Как-то неудобно… солидным джентльменам в заштатный кабачок какой-то.

Ириней отметил про себя, что Невский по-столичному пестрел рекламами на разных языках и еще чем-то совсем знакомым, почти домашним. Когда внимательно присмотрелся, то понял в чем дело: с многичисленных растяжек над проспектом, театральных тумб, витрин магазинов и балконов жилых домов на них смотрело одно и то же лицо. «Командир! Ты?» - «Я. Что тебя удивляет?» - «Так это ведь», - запнулся Ириней. «Говори, говори… Да. Президентская избирательная кампания. Партия доверила мне представлять интересы патриотов страны. Что здесь особенного? Кому как не императору быть президентом?» - «А президенту – царем?». – «Пусть так!» - «Ну и дела-а-а!» - «Политика». – «Что ж ты сразу не сказал?» - «Если б сказал, то что? Не пошел бы со мной?» - «Во всяком случае, подумал бы…» - «Солдат, у тебя еще будет время подумать». – «Ой ли?»

Незаметно для самих себя сослуживцы оказались на ступеньках крутой лестницы, ведшей внутрь непрезентабельного питейного заведения. Снизу доносился густой, духмяный пивной запах. А еще, отметил про себя Ириней, там гудело как в пчелином улье или высоковольтном трансформаторе десятками нетрезвых возбужденных голосов. Один голос даже показался знакомым. – «Слышишь?» - спросил он у Будимира. – «Вещает, батюшки святы!» - «Кто?» - не понял Ириней. – «Сейчас увидишь!»

Когда друзья спустились в подвал, наивному изумлению Иринея не было предела: в клубах едкого табачного дыма на огромном дубовом столе в добротной монашеской рясе, покрытой пахучими блестками рыбьей чешуи, возвышался с кружкою пива в руке ораторствующий. И если бы не голос, то в бородатом и длинноволосом монахе вряд ли можно было признать известного камердинера Будимира.

 «Твой лакей?» - «Собственной персоной». – «Дела-а-а…» поморщился Ириней, пробираясь к буфетной стойке. – «С опережением графика трудится!» - «Это у него от учительства». – «Хорош учитель, мать его!»

- Господа, заказывать будете? – ловкий в талии бармен, совсем юный петербуржец, вывел их из оцепенения.

- Конечно, - замялся Будимир, вспомнив, что у него, как и у всякого монарха и кандидата в президенты нет карманных денег.
- Рекомендую Степана Разина.
- Нам бы пивка, - возразил неискушенный Будимир, посчитав Степана Разина за банальную водку.

- По два с прицепом и пару вон тех икряных таранок, - вмешался Ириней и кивнул на центр зала. – А это кто у вас?

- Господа, вы поражаете меня! Да это же сам отец Григорий! – ответил явно недоумевающий бармен. – Вы у нас впервые? – Не дождавшись ответа, вручил им по паре кружек пенящегося напитка и хрустящую высохшими плавниками рыбу: - Господа, с вас тысяча!
- Как тысяча? – привычно посчитав в уме, возмутился Ириней, но тут же смутился и протянул купюру бармену. – Понимаю, за художественный вкус и богемный колорит берете.
- Берем, милейший! И за колорит тоже. А как не брать при такой веселой жизни?
- Что верно, то верно! – кивнул Ириней. – Как не веселой!
- А не верно что? – хохотнул Будимир.
- Папаша, не тормошите бизнес! – бармен не понял иронии.
- Командир, пошли за столик, а с этим, - Ириней кивнул в сторону бармена, - мы еще разберемся.

- Пошли, - согласился Буди мир, удивляясь своей покорности.

С великим трудом протолкнувшись к оратору, они были поражены импульсивным пафосом речи отца Григория. Такого уже давно не произносили с отеческих трибун.
Батюшка потрясал устои. Он приглашал граждан, апатридов и бипатридов к всероссийской молитве. Как к бойне или закланию. Дубовые доски стола тряслись под батюшкой, аки осиновый лист.

 - Соотечественники! Братья и сестры! Поколя вас будут переводить на колбасу? Господь всех сотворил равными и свободными. И только злая воля стяжателей может поделить вас на агнцев и дьяволиц.

- Отец Григорий, а вас? – кто-то из публики попытался уточнить.
- Настанет час и пропоет труба ангельская…

- Спартак чемпион? – Снова некто из пирующих перебил оратора. Спросивший ехидно захихикал и булькнул доброй порцией пива.

 - Богохульствуешь, сын, мой. Но я отвечу! Чемпион ведом единому Господу, а мы суть проигравшие, так как нам никогда не понять нашего предназначения.
 - Так для чего мы?

 - Суеты ради… - утерся рукавом сутаны отец Григорий и добавил: – И греха.

 - Не разводи, отец, мы тоже кое-что понимаем в жизни, - заорал ближе всех находящийся к выступавшему молодой человек в весьма дорогом прикиде с золотым ошейником. – Господь нам воздаст настолько, насколько мы вложим капиталов в церковь. Ха! Ха! Ха!

Для Чикатило наступил момент истины. Он не мог соврать, так как хорошо знал цену вранью. Сказать правду - было погибелью.

 - Братья! Да не уподобимся мы Иуде и не пожелаем Господу нашему благополучия за счет греха нашего. Окстимся, братия! Не будет спасения тому греховоднику, кто попытается купить избавление или взыскать золотого тельца ради.

- Ура-а-а! – своды пивного кабачка были потрясены громкими вскриками. – Даешь на храм-а-а-м!

Между столиками кабачка, как покоманде, быстрыми тенями метнулись две невесть откуда-то взявшиеся черницы с просторными базарными кошелками в вытянутых руках. Лица их были наполовину скрыты черными клобуками, высокими монашескими головными уборами. Но одна из монашек, что была постройнее, показалась Иринею знакомой:

- Муся, ты?
Монашка резко остановилась, поставила кошелку у ног Иринея и трижды с поклоном перекрестилась на Будимира: - Бозе, цагя хгани!

- Какой царь, Муся? Это мой приятель. Мы с ним Афган прошли!

- Свят! Свят! Свят! – черница продолжала свое, не обращая внимания на слова Иринея. – На хгам, пожегтвуйте, бгатья!

- Без вопросов! – Ириней сунул в кошель черницы, похожей на давнишнюю знакомую Мусю, целую пачку крупных купюр.

- Дай вам Бог, здоговья, добгый чеговек! – Черница еще раз поклонилась и, не оглядываясь, поспешила в глубь кабачка.

- Знакомая? – Будимир кивнул вслед просящей подаяние.
- Показалось. – Иринею никак не хотелось афишировать свои случайные связи. Ему сначала надо было самому разобраться в странном появлении Муси да еще в таком виде. – Кого в жизни только не повстречаешь. Но эту что-то не припоминаю.

- Ладно, - Будимир успокоил Иринея, - не встречал и ладно. - Он знал, что еще успеет расспросить Чикатило об этом маскараде и тот вряд ли станет что-либо утаивать. Скрытность Иринея насторожила его, но не настолько, чтобы отказаться от доброй порции балтийского пива и приятной прогулки по городу.

Его сомнения по поводу какой-то скрытой возни вокруг трона подтвердились. Конечно, Анастасия Николаевна ведет свою игру. Так не проще ли ей самой стать правительницей империи. Опять же эта затея с выборами. Галантный XVIII век знал великих императриц, твердо держащих в женских руках руль российского государства. Как-то в разговоре с Будимиром Анастасия завела разговор о том, что в XXI веке в России вновь будут править женщины, пассионарность которых как никогда высока в стране за минувшие двести лет.

Она считала, что мужское правление, начиная с Павла Александровича, в XIX и XX веках принесло России столько бед, что нужно принимать срочные меры по реинкарнации человеческой духовности и половой активности. Учить людей азам толерантного общежития и гуманитарного созидания. Перестать агрессивно относиться к особям своего вида. Беречь и защищать природу как дом свой. Адаптировать человека к семейному очагу. Заботу о сирых и малых возвести в культ. Пересмотреть мужскую маскулинную идеологию в искусстве и политике. Опереться на жизненном пути не на силу мускулов, а на мощь разума. Отдать справедливости безусловный приоритет над целесообразностью. Споры решить миром, а войны оставить истории. Жить по божьим заветам, а не по законам джунглей. И тогда…

 «Что тогда?» - «Милость Господа будет наградой». Выходит, что и Чикатило, опережая его мысли, приступил к выполнению великой миссии грехоспасения. Интересно, почему тогда его, помазанника Божьего, не предупредили? Непорядок! Правда, они так стремительно скрылись с Иринеем, что этого просто могли не успеть сделать.

- Ты что – то сказал, командир?
- Ничего.
- Но я же слышал!
- Не обращай внимания. Мне не дает покоя одна догадка.
- Догадка?
- Ну да.
- Поделись, командир.
- Давай выйдем отсюда.
- Пошли.

Будимир с Иринеем выбрались наверх. Улица Гороховая была полна каких-то людей, которые у всех прохожих проверяли документы, фрнариками освещая лица, словно кого-то искали.
- Стой! – Будимир у выхода из кабака остановил Иринея. – Туда нельзя.
- Почему?
- Нас ищут!
- Откуда?
- От верблюда!
- И что теперь?
- Айда в кабак.
- Боишься?
- Береженного, сам знаешь, бог бережет.

Сослуживцы быстро спустились обратно в удушливое пространство городской пивнушки. Людей в маленький кабачок набилось столько, что уже нигде за столиками и стойкой бара не было свободных мест. Друзья расстерянно стояли у лестницы, когда Иринея неожиданно окликнули женским голосом.