Любовь помрежа Собакина

Помреж Собакин любил заниматься с дамочками любовью до самозабвения, до открытия пращуровых щлюзов, до полной потери ориентировки в пространстве и разборок в товарищеском суде.

Ставя фильм о проститутках, похотливый худрук всласть пользовался наличным реквизитом и женской массовкой. Все это было обворожительно и сексуально песенно, если бы не производственные травмы вроде гонореи, покусанного органа любви или опустошенного бумажника.

Когда он еще только грезил во сне, то его ночная подружка, презрев карьеру порнозвезды, уже катила в Сивцев Вражек , насмехаясь над пузатостью и простотой киношного лоха . Помреж Собакин, чертыхаясь, вставал с постели, шел в туалет, держась за больную голову. Потом допивал остатки холодного пива, держась одной рукой за пустой кошелек, а другой – за пивную кружку и философски рассуждал, что каждый бокал пива надо пить так, словно он последний, каждую женщину любить так, словно и любовь, и женщина – последние в этой жизни.

Так рассудив, он чистил зубы. Одевался. Отправлялся на киностудию, чтобы там беспредметно спорить с Никитой Михалковым, большим мастером, человеком и сердцеедом. После Никиты Михалкова ни сердце, ни печенка уже ни на что не годились, так как были тщательно выедены маэстро наподобие перезрелых антоновок в запущенном яблоневом саду великого доктора человечества и мастера изящной словесности Антона Павловича Чехова...

От такого сорта воспоминаний помрежа Собакина также тошнило, но как-то возвышенно и с дворянским снобизмом, как от воспоминаний об одной этнической француженке, подражавшей Мирей Матье прической, лифчиком и методами контрацепции.

Француженка была по - марсельски обаятельна и ветрена. Возлюбленного обожала как старая мама позднего ребенка, и только что птичьего молока не могла достать своему ласковому ухажеру. Тогда-то у помрежа Собакинаи и появилось пузо как у беременной матроны на полотнах старых нидерландских художников фламандской школы.

Француженка закармливала своего кавалера всякими кондитерскими штучками и мясом, которое она поджаривала целыми кирпичами, обкладывала зеленью и с артистическим шармом подавала к ужину.

Пили они хванчкару и еще какую-то зеленую гадость вроде аперитива из высоких и невесомых фужеров. Фуршет всегда заканчивался мороженым с вишнями или клубникой и самой пассией в тонком, ароматном белье от Беланже, которое при раздевании шуршало точно осенние листья на Ривьере.

Ноги у пассии были длинные и налитые, словно две дорические колонны в колготах а, ля Леванте . Ногти на пальчиках ее ног покрывал темно – вишневый лак, так мило оттенявший фиолетовую жилку на большом пальце правой ноги, что помреж Собакин каждый раз начинал любить свою маленькую шалунью с целования этой едва заметно пульсирующей жилки.

От жилки Собакин шел губами выше и выше, целуя подушечки коленей. Потом переходил на шоколадную поверхность бедер и утопал в межпланетном пространстве всяких там дамских штучек.

Еще шалун Собакин любил фарфоровые блюдечки грудей подружки с красными ягодками сосков посредине их светло-коричневых полусфер. Он часто, словно жаждущий у овечьего колодца, прикладывался к ним, слегка покусывая и бросая любопытные взгляды на дрожащие сквозь полуприкрытые веки белки глаз своей искусной наперсницы.

Особенно ему нравилось молчание француженки. Она никогда притворно не стонала. Никогда и никаких вопросов не задавала Собакину, не сюсюкала про «любовь». Это еще больше его разжигало и он от белков глаз через блюдечки грудей, золотую дыню живота, шоколад бедер, кофейные подушечки коленей снова возвращался к фиолетовой жилке в обрамлении алого перламутра ногтей.

Ни на что не похожая любовь с француженкой осталась в памяти на всю режиссерскую жизнь. Собакин долго помнил вороной, с легкой рыжинкой цвет волос своей подруги. Помнил короткую, легкую юбочку, которую француженка никогда не снимала. Помнил большой, правильной формы рот с красивыми рядами зубов и глаза - длинные, зеленые с чуть угадываемой косинкой. Умела! Ох, как умела целовать француженка. Бешеная она становилась от ласк и долго - долго от себя не отпускала.

И все это было молча и без единого упрека даже тогда, когда Собакин стал ходить к ней реже и в любовницы себе завел ассистентку то ли Андрона Кончаловского , то ли Никиты Михалкова – сразу и не вспомнить. Может статься, что и никого не завел, а только что-то возомнил себе как всякая творческая и увлекающаяся натура. На то он и был он помреж Собакин.