Излучина

1
… Подплыли к причалу в сумерках, когда река уже потухла и начала готовиться к ночной жизни, вытащили лодку на берег, под дуб. Под перевернутую лодку сложили весла. Одели рюкзаки и пошли по скользкой и вязкой дороге на кордон. Войдя в сырой пойменный лес, Куса скоро ощутила что-то вроде паники — ноги вязли в грязи, а комаров было так много, что они мешали смотреть. Но паника была ненастоящая, игрушечная — ведь до кордона идти не более километра. Пушистый шел далеко сзади. Вдруг — просвет — лес кончился, начался сплошной густой туман. Вскоре из тумана проступили странные очертания будто бы большого, городского дома с антенной, но вскоре он превратился в самый обычный бревенчатый дом лесника, и оброс забором. Проступил из тумана и знакомый колодец-журавль. Из дома вышел человек, принятый ими сначала за хозяина, оказавшийся невероятно розовым (как после бани), высоким, нездешним, светловолосым. Он сказал, что хозяин уже спит, и ушел в дом, вскоре вышла женщина, вся в коричневых тонах, с еще блаженным, заспанным лицом. Но на сонном, умиротворенном лице начало проступать недоверие, которое быстро сменилось узнаванием — снова вернувшим ее облику спокойствие. Махнула рукой в сторону стационара. «Вы здесь уже были, разберетесь, конечно, разберетесь, там открыто, там девочка живет, вот только света уже несколько дней нет…»
«Нам куда, направо?»
«Да-да» — уже из тумана.
Из тумана проклюнулось крыльцо, дверь, и они прогремели по коридору, а потом в комнату направо, в темноте задевая рюкзаками за стены. Их комната — большая, но вся заставлена железными кроватями, так что трудно пройти. Пушистый принялся вытряхивать вещи из рюкзака, пытаясь отыскать фонарь, а в доме уже послышался деревянный стук — и из темноты дверного проема голос. Они поспешили на голос, но Куса немного замешкалась, копаясь в рюкзаке, и не услышала, как девушка представилась. Она потом долго пыталась догадаться как зовут девушку, не спрашивая из-за застенчивости, или чтоб не нарушать правила игры, предложенные случаем. Голос девушки был неожиданно звонким, круглым — сильным. Прорвалось молчание темного глухого дома. От звучания этого голоса у Кусы отступил вечный, мучительный страх нарушить чье-нибудь желанное одиночество.
И вот она — Марина, Елена, Юлия — плотной невысокой тенью стоит в дверном проеме. Много имен перебрала Куса, но не угадала. Ее звали — Ольга.
Сразу много вопросов — ответы на которые она не слушала, просто желание слышать голос чужой, да и свой, наверное. Куса молча наблюдала, пытаясь все понять про нее — сразу. Узнала — что она из Рязани, что занимается жужелицами, что живет она здесь уже два месяца. Характерный говорок — деревенский. Круглое лицо. И в темноте разглядывала ее Куса, и ей показалось, что это случайно попавшая на кордон дочь рязанского купца. Цветущая невеста. Пухлая, розовощекая, при чем тут жужелицы, болотные сапоги, сачок, формалин?
Оля поставила на газ чайник, и пока взволнованный голубой цветок грел воду в темноте, она, временная хозяйка большого, темного душного дома сидела за столом, тихо, склонив обиженное, как показалось Кусе, детское лицо.
Нет, лицо не было детским. Даже в темноте, облегченной фонариком, поставленным на окно, было видно, что при всей детскости пухлых губ, глаза были взрослые, женские, интересные. Напившись чаю с сухарями, Куса с Пушистым отправились спать в свою комнату. Разговаривали они шепотом, шепотом и смеялись. В комнате было душно. Куса лежала на животе, упершись коленом в ногу Пушистого, спокойно, но не безразлично. Это было не то прикосновение, рождающие объятье, а усталое, доверчивое прикосновение. Без трепета, семейное. Не спалось. Как ни странно, не спалось им обоим. От духоты, должно быть. Редко случались у них подобные совпадения.. И неожиданно для себя, Куса стала рассказывать Пушистому про Черное море, про то, как она первый раз увидела море… Она рассказывала долго, и вдруг, заметила, что рассказывает спокойно, свободно, как себе бы рассказывала, как писала бы в тетрадь. Слушал ли он? Она всегда стеснялась рассказывать Пушистому о подобных своих впечатлениях, боясь, что он прервет ее рассказ. Ей было бы очень больно, и она старалась говорить только о вещах, заведомо интересных ему. Но Пушистый не прерывал. «Ты спишь? Нет, я слушаю». Когда она засыпала, ей казалось, что она счастлива. Теперь все будет иначе. А если и нет, все равно — отвечал ей кто-то уже из сна.

2
Утро настало, и стыдно было лежать в кровати. Скорее позавтракать — и на водоемы — работать.

Утро принесло Кусе первое огорчение — выяснилось, что она взяла из дома не ту карту. Такую вещь Пушистый долго не мог простить. Вчерашнее счастье рассеялось как и вчерашний туман... Как всегда. Куса становилась недоверчива от таких подлых поворотов судьбы.
Но жизнь была так многообразна, что утешиться было легко. Возле дома бегали две черные собачки. Одна — овцеобразная, грязно-пушистая, с заметным утолщением на заду. Глаз у нее было не видно, хвост беспрерывно подметал землю. Другая — лопоухая, глянцевая, короткошерстная.
Можно при свете лучше рассмотреть Ольгу. Кусу поразило удивительное несоответствие глаз всему ее облику. Красные выпуклые губы, румяные щеки, белые пухлые руки… Простая, уютная, домашняя казалась она здесь, среди болот и лугов, неуместной, странной. Но глаза были небольшие, глубокие, как лесные озерца. В них играло что-то иногда, будто рыба плеснет, поднявшись с глубины, или солнце пробьется через прибрежную дубовую чащу, посеребрит рябь… А иногда она задумывалась, насупливалась, лицо делалось угрюмым, потухшим. Может вспоминала кого-нибудь, оставленного на долго за много километров отсюда…

3
… Пушистый лежал на кровати, барственно вытянув одну ногу, до самой ржавой спинки, стройный, загорелый, и смотрел в карту. Куса заметила, как от его обручального кольца — тускло желтого, поднимался крошечный мутный лучик.
Она подняла глаза и увидела, что он смотрит на нее из-за листа карты. Неожиданный, может быть, снова неправильно понятый взгляд. Она уже не думала о своем проколе с картой, но осталось еще где-то в плечах тяжелое чувство.
Разрушив настроение одним движением, Куса встала — «хватит валяться, уже много времени, пора работать».

4
… Над чайными водами Пры нависли две тучи. Одна — пушистая, серая с хоботом, другая — бесформенная, с множеством грязноватых брюшек. Постепенно они слились в одну, грозно грохочущую, темную, почти однородную массу. И оттуда — как маленькая блестящая рыбка из свинцовых волн, вынырнула чайка, и пропала… Туча принялась пожирать солнце, и по мере того, как оно погружалось в серую бесформенную пасть, на воде одна за другой гасли веселые блескучие змейки. Река потемнела, поскучнела. Буднично, деловито закружились вокруг лодки темные водоворотики. Туча, пожрав солнце, наползала зловеще и неотвратимо на остатки голубого неба, но зеленые стрекозы, все еще доверчиво садились на корягу, торчащую из потемневшей воды. Первые капли — первые круги — и водомерка судорожно заметалась под учащающимися дождевыми ударами. В том месте, куда попадала капля, на миг подскакивал прозрачный водяной колпачок, расходились круги, сливались с соседними кругами, а потом, когда дождь стал сильнее по воде пошли мутные пузыри. Дождь шел не долго. Подул ветер вдруг, с какой-то неожиданной стороны, и вода покрылась мелкой чешуйчатой рябью…

5
Было у них несколько рабочих дней, разнообразных — мозаичных — то дождливых, то серых, то переменчиво солнечных, много заводей и стариц, много серых длинноногих цапель, пролетавших над лодкой…
Было несколько темных вечеров, когда работа заканчивалась и начинались разговоры. Говорили о том, когда подключат электричество. А пока — вечера со свечкой, плавящейся в граненом стакане. Вечера сближения.
Куса замечала, как обычно в подобных ситуациях, свою невероятную бесплотность, чуждость всем. Она замирала в углу прозрачным наблюдателем. И два человека, знающие друг друга всего несколько дней были ближе между собой, чем Куса с Пушистым, знающие друг друга много лет. По крайней мере, так казалось ей. Пушистый этого не замечал. Но это было не так уж плохо, скорее забавно, к этому она давно привыкла.
И было несколько ночей в темном душном доме, когда гасили фонарь и расходились по комнатам. За окном шумели липы, кто-то плескался в заросшем озерке.

6
… Весь день плавали по озерам, и вот причалили к высокому берегу большого озера, напротив остатков старого плашкоута. Лесник говорил, что отсюда начинается дорога на кордон. Солнце собиралось садиться. Выйдя на берег, первым делом принялись искать дорогу. Но — и следа дороги не было.
Были старые дубы, чуть розоватые из-за закатных лучей, темные заросли кирказона. Был луг, оплетенный красными стеблями повилики, местами потоптанный кем-то. Дороги не было. Солнце садилось. Куса подошла к дубу — потрогала его кору, робко, боясь помешать. Кора была теплая. Это было мудрое, могучее тепло дерева, напитавшегося солнцем. Дуб принял ее, не отстранил, как отстранил бы человек, и они стояли так долго, перешептываясь… Она говорила ему тихо, что дорога — это суета, что ей все равно сейчас есть дорога или нет, и дуб отвечал ей с высоты своих лет и ветвей, что конечно, суета… Под дубом лежал голый серебристо-серый ствол. Он мог быть нижней веткой этого дуба, когда-то, когда ни Кусы, ни Пушистого еще не было на свете.
Но, все же, увидев, как Пушистый раздраженно, сердито топчет луг в поисках дороги, Кусе стало стыдно за свою юродивую радость. Она сделала несколько шагов от дуба, продолжая думать о нем, все еще ощущая древесное тепло. Ступила в кирказон, перешагнула мертвый ствол, запуталась в повилике — и вдруг снова уперлась в дуб, такой толстый, что дух захватывало. Он был очень толстым снизу, на высоте около двух метров резко сужался. Куса прижалась лицом к теплой неровной коре, и стояла, как заколдованная, под лучами садящегося солнца. Но затылком чувствовала она, что, угрюмо рыщущий по берегу Пушистый скажет сейчас «ну и что же теперь делать?» таким трагическим тоном, что она почувствует себя виноватой, в том, что дороги нет, а солнце скоро сядет.
«Ну и что же теперь делать» — спросил Пушистый вызывающе. Куса со вздохом оставила дуб, и пошла к Пушистому, путаясь в траве. Ей было стыдно, за неуместную улыбку, которую она не могла сдержать.
Было решено идти без дороги по лугу (раз дороги нет). Не плыть же снова по озеру, а потом по протоке против течения.
«У тебя даже спичек нет!» сказал Пушистый укоризненно. Куса промолчала. Ей было все равно. Просто по детски все равно, как Егорушке из сказки, который, уплывая в деревянной тележечке в море, смеялся и хлопал в ладоши. Тайно радовалась, предвкушая приключения.
Солнце неумолимо садилось в дубовую гущу на том берегу озера. Пушистый шел впереди, пригнувшийся под тяжестью рюкзака и ответственности за все и всех, а особенно за это безумное, легкомысленное создание, идущее сзади, из-за которого они всегда и попадают во всякие ужасные ситуации. А она не думает о том, как трудно пробираться с рюкзаком ночью через заросли шиповника и осоковые болота…Она думает, наверняка, о том, что сейчас как раз очень вероятно встретить кабанов или лосей.
«Дай репеллент» — резко развернувшись, почти крикнул Пушистый. Куса, оторванная от мыслей о кабанах, виновато засуетилась, доставая репеллент из рюкзака. Пушистый полил себе лицо демонстративно избыточно, как показалось Кусе. Отплевывался он обреченно и скорбно.
Зашагали дальше вдоль дубравы — и вдруг — дорога! Заросшая высокой травой, старая зеленая дорога, указывающая верное направление на кордон.
«Ну вот, дорога» — с облегчением заметила Куса. Стало легче, но вместе с чувством вины, исчезло и то радостное предчувствие приключений.
Пушистый впереди топал уже не так сердито. Можно было спокойно думать о чем угодно. На дороге растительность была лишь ненамного ниже, чем на окрестном лугу, но все же она была верным ориентиром. Сквозь траву проглядывали глубокие темные колеи, то одна, то другая нога, то и дело соскальзывала в них. Но над высокой темной травой висело румяное облако, отражавшее закатные лучи — по-детски пышное, пухлое, домашнее. Путеводное облако — подумала Куса — обещающее дом, уют, спокойствие...
Вот кончился дубовый лес слева от дороги, вот появились лиловые заросли дербенника, цветочки которого вблизи — изящны и интеллигентны, а вот и угрюмая и жесткая соседка дербенника — осока, а вот — ноги уже вязнут в болоте, которое отдает их владельцу с хищным слюнявым хлюпаньем, холодноватая жижа разливается по кедам, впитывается в носки. Но впереди, над болотистой дорогой — розовело путеводное облако. Куса остановилась, оглянулась — сзади — над темной дубравой, на розовом фоне — золотой иголочкой сверкало прелестное тоненькое юное облачко. Куса, отстав от Пушистого, долго не могла отвести глаз от заката, и стояла, запоминая удивительное сочетание цветов. Потом, продолжив движение, она снова увидела впереди, над осокой свое пухлое облако, но ей, ослепленной закатом, показалось, что оно как-то померкло, погрустнело.
Дербенник сменял осоку, осока сменяла дербенник, иногда Куса, замечала на обочине сочный стебель манника, наступала на нежные желтые цветы вербейника монетчатого, разлегшегося в сырой колее. И вдруг — неожиданно — подъем — трава вдруг стала низкой, почва — твердой. И голос Пушистого — «А вот и Агеева гора». Да, вот она — Агеева гора, о которой Куса так мечтала. Возвышенность, пышно названая горой, на которой обитает не очень благополучное семейство сосен. Большая сосна — разлапистая, сосна-хозяин, с густыми ветвями, почти до земли, как у ели, но величественнее. Рядом с ней — под ее крылом — сосенка маленькая, пушистенькая, сосенка-птенец, сосенка наследник. А на некотором отдалении — среднего роста сосна с сухой верхушкой, болезненная, усталая, одинокая.
Ступив на твердую почву, Куса заметила, что ее румяное Путеводное облако уже скромно плывет слева, а напротив нее с трудом узнала то облачко-иголочку, расползшееся, утратившее свою юную прелесть вместе с невероятным золотым цветом. Оно поблекло и смотрелось буднично. Путеводное Облако, пышное и румяное, смотрело на розовато-сиреневый закатный запад спокойно, чуть свысока.
Знакомые сухие места начались, уже близко кордон. Кусе было обидно, что солнце, сначала ползшее так стремительно в дубовую гущу за озером, теперь медлит… Не интересно было возвращаться до темноты.
Но все же, когда они подходили к кордону, уже стемнело. И неожиданно, как луна меж ветвей, появился вдалеке желтый квадрат окна. Наконец-то дали электричество.

6
… Когда Куса зашла в комнату, еще темную, и нажала кнопку выключателя, то она испытала, то, что обычно испытывала, просыпаясь будничным утром от интересного, таинственного сна. Комнату залил ровный желтый свет, проявивший с ненужной подробностью ржавые спинки кроватей, грязные матрасы, два зеленых спальника, конфетный фантик на полу… Что ж… Как и утром, пробудившись от интересного сна, Куса привыкала постепенно к действительности, вживалась в нее, и вот уже она начала видеть определенные преимущества электричества, в сравнении с огарком свечи в граненом стакане. Тем более, что Пушистый электричеству искренне радовался.
Сели пить чай на кухне — такой просторной при свете, но менее уютной. Глядя на Олю — румяную, в розовой широкой блузке, с розовой резинкой для волос Куса вспомнила то пухлое, уютное облако над темной осокой…
Горячий чай в железных кружках — долго нельзя взяться за раскаленную ручку. Пушистый смеялся над Кусой, спокойно брал кружку и пил чай, пока она хваталась за горячую ручку, быстро подносила ко рту, и, не сделав глотка, ставила на стол, и долго еще дула на пальцы… Ели овсяное печение из хрустящего, рваного пакета, и сухари с изюмом из пакета обычного, тихого.
А разговор за чаем был жарким и нетерпеливым. Это был не разговор душ, а разговор умов и памяти. И неожиданная была радость, похожая на радость людей, узнавших, что они говорят на одном языке. Отбросив безликие общие слова, они наперебой сообщали о своем, родном, понятном. Вспоминали имена людей, знакомых Кусе с Пушистым лично, а Оле — по спискам литературы, и наоборот. Произносили слова серьезные и сухие — имеющие здесь и сейчас живую, теплую начинку. Устав от умных слов — сочно озвучивали воспоминания, смеялись. Обсуждали чудачества местных лесников, вспоминали студенческие годы. Чай давно остыл. Иногда кто-нибудь напоминал, что пора спать, ему отвечали смехом, и говорили, говорили снова.
Голос Оли был сочным, звонким, глубоким, и голос значил больше, чем слова, а голос Пушистого был сухим и крепким, спокойным и ровным. Пушистый говорил медленно, с паузами. Рассказывал подробно и точно, как будто даже, сейчас, ночью, за кружкой остывшего чая, он старался не допускать неточности, потери информации, которые могут отразиться на качестве рассказа, который должен быть безупречен, как и все, что он делал. Забыв какое-нибудь название, или фамилию, он надолго замолкал, мучительно вспоминая, и рассказ не трогался с места, пока забытое слово не было найдено, несмотря на нетерпение слушателей. Сейчас Пушистый расправлял плечи, увлеченный разговором, становился прежним — нужным, значительным. Куса смотрела на него, и гротескная фигура человека, горестно топавшего впереди нее по закатному лугу, обвитому повиликой, приобретала для нее совсем другой смысл.
Куса тоже рассказывала что-то, глядя прямо перед собой, смеялась, не слышала своего голоса — только какой-то звон, мелодичный, бессмысленный. Под воспоминания Пушистого об американцах, приезжавших на биостанцию, Куса делала из красного фантика самолетик, прятала в него глаза. Самолетик не получился, зато получился домик, кривой и неустойчивый, утром он будет отправлен в помойное ведро.
Родные слова — сукцессия, экологическая ниша, жизненные формы — произносимые тепло, а не со студенческим пренебрежением…
Но вот, случайно Куса подняла глаза на темное окно над столом и на нее глянул месяц, обдав ее светлым, небесным, природным одиночеством … Показалось Кусе, будто, она сейчас бесконечно далеко от людей, да и месяц сейчас гораздо более настоящий чем она, чем они.
Она вышла из дома. В темноте прокричал петух. Вскоре темнота оказалась не такой черной, как показалось Кусе после освещенной кухни. Шумел в липах ветер, сквозь заросли ломился кто-то, из озерка слышался плеск, месяц полноправно завладел глазами… Начинался рассвет. Небо светлело, трезвело. Куса подумала, о том, сколько таких рассветов она пропустила в своей жизни, стало грустно. Вспомнился последний встреченный рассвет, месяца два назад. На туманном болоте, ноги проваливались в холодный мох, а потом — неожиданно теплая и гладкая вода озера.
Хрипло прокричала цапля, за ней снова петух. Куса пошла в дом. С наслаждением она вытянулась рядом с уже уснувшим Пушистым. Долго еще месяц заглядывал в ее сон через грязное стекло.

7
Утро неожиданно оказалось утром отъезда. День бестолковый, бессмысленно-радостный.
Вещи собраны — комната приведена в тот же вид, что и в день приезда. Матрасы забавно задраны, обнажая ржавую сетку кроватей.
На перилах спокойно сидит ласточка — к козырьку крыльца прилеплено ее гнездо. Говорят, вторая кладка за лето. Старый лесник, с хворостиной, хромая, идет от великанского журавля-колодца к липняку, возле которого ждут его пятнистые коровы.
В последний раз сходить на Белый Яр искупаться — и на причал, где будет ждать моторная лодка…
… Суматоха отъезда, глупое волнение. Не успеть, не забыть. Дочь лесника, та самая женщина, в коричневых тонах, лесная, речная, луговая, сообщила, что за ними уже вышла лодка. Сколько лодка идет, не могли сосчитать, но надо было еще съесть макароны, заботливо приготовленные Олей…
Одев рюкзаки, Куса с Пушистым пошли к причалу по горячей сухой траве. Оля вышла их проводить на крыльцо, она снова оставалась одна со своими жужелицами, среди горячих пойменных лугов, ограниченных темной, прохладной рекой. Дойдя до причала по влажному, богатому комарами лесу, дорога через который уже начала подсыхать, они услышали знакомый гул…
… Куса влезла в лодку, села и скромно замерла на корме, Пушистый же сел рядом с «мотористом» — беловолосым коричневошеем парнем в больших очках. Мотор заревел как чудовище. Пушистый сидел в лодке, с видом отставного капитана. Куса посмотрела на него, потом на чайные волны за бортом. Все только начинается, подумала она. Только начинается, кончается одно, начинается другое. От этой мысли она повеселела, стала смотреть вперед, разглядывать «моториста». Он тревожно обернулся, чтоб посмотреть на подозрительно взвывший мотор — Куса заметила, что его рот, напоминает пасть небольшой румяной акулы…