В шаге от рая

Три бомжа, Ираклий, бывший солист оперы, Карп, старший советник юстиции в отставке, прокурор по надзору, и Гурий, вчерашний школьный учитель, ночевали в подвале многоквартирного дома, в котором по новому Жилищному кодексу РФ было создано ТСЖ – товарищество собственников жилья. Все трое вполне удачно не вписались в жилищные реформы и теперь жили ниже плинтуса.

Что им оставалось?

Сны! Это было, пожалуй, единственное, что еще перебрасывало мостик к прошлой жизни. Наши приятели любили смотреть свои сны, а потом долго – долго не хотели просыпаться и уходить из мира грез и воспоминаний.

Певцу Ираклию, вы не поверите, никогда не снилась сцена оперного театра, в котором он протрудился всю свою сознательную жизнь. Кого он там только не играл – да глупости все это: никто его добрым словом потом и не вспомнил. Какого-то Хераскова очень славили, а о нем, славе русского классического искусства, после второго же протокола о мелком хулиганстве забыли, ну ни бэ ли это на самом деле? А как он пел в майские дни своего вдохновения, как он рвал на части оперу самого Глинки. А, может, Глинка опер и не писал, но как это было красиво: от вдохновенного пения Ираклия синкопы юных хористок взлетали под самый потолок храма искусств. На мажоре, при соединении большой терции с малой, длинные атласные юбки певичек хлестало неожиданным ветром. Подолы сарафанов пузырились красными колоколами, дразня воображение маэстро. Алая краска куража не сходила с девичьих щек и малиновым вареньем падала на сахарные подбородки хористочек.

 Волны либретто, минуя торжественные театральные своды, уносились прямо к небесам. Ираклий не просто пел, а измученно стонал. Его луженая глотка источала не звуки, а пламя - неудержимое, пульсирующее и уже не подвластное человеку. Бомонд, представленный публикой ближних рядов кресел, начинал биться в конвульсиях и, словно тетерева на току, глох, не различая даже самые громкие ноты. Задние ряды так называемой столичной элиты словно готовились к близкой и ответственной панихиде, закатывали глаза и увлажняли щеки мокрыми полосками соленых слез…

Но сегодня ничего такого Ираклию не снилось. Снилась пьяная ночь в скором поезде «Москва – Адлер» в августе давно минувшего года. Они тогда всей труппой оперного театра ехали на гастроли. Выпили много хорошего вина. Сдуру побили стекла в тамбуре. Сильно выражались на фоне проносившихся за окном колючих акаций, подсвеченных бледным светом южной луны, похожей на переспевшую сморщенную дыню.

Ушлые менты из линейного отдела, сопровождавшие поездной состав, очень обрадовались такому случаю. Составили протоколы и важными гусаками ходили по вагонам между народных и заслуженных артистов России. Служители правопорядка понимали, что каждый их шаг влево или вправо мог стоить им лица, а то и карьеры. Поезд принадлежал Северо-Кавказской железной дороге, поэтому ссадили артистов в городе Ростове – на – Дону. Встретили хорошо. Не бранили вовсе, а каждому артисту вручили цветы в серебристых кульках с алыми ленточками. Куда-то повезли на венгерских икарусах. Думали - в каталажку, а оказалось – в профилакторий железнодорожников на левом берегу Дона. В профилактории их встретили духовым оркестром пожарной команды речного порта.

Днем артисты томными камбалами валялись на разогретом, белейшем речном песке, а вечерами гулеванили в прибрежных ресторанчиках-поплавках, стилизованных под казачьи куреня с камышовыми крышами и по - очереди исполняли свои концертные номера для местной знати – отрабатывали донское гостеприимство.

Дальше сон Ираклия размывался как порошок на горчичнике, опущенном в горячую воду. Мелькали какие-то темно-синие обрывки донской волны с жадными чайками на поверхности. Плясали всполохи ночных фонарей и пятна розовых жующих и веселящихся лиц, с каждым приближением становящихся все мельче и мельче. Ираклий пытался петь, но из широко раскрытого рта не исходило ни одной ноты. Он хотел уйти с маленького ресторанного подиума, но ноги не слушались и не двигались с места, словно кто-то прибил их к полу. Он порывался объяснить жестами оркестру свое состояние, но руки не подчинялись ему. Ужасом наполнилось сердце Ираклия, учащая пульс и перекрывая дыхание….

Далее пошли и вовсе странные кадры, на которых его со всеми подобающими церемониями пышно хоронили в дорогом гробу, опуская в широкую траншею, щедро отрытую словно для братской могилы целого багдадского квартала, а сверху заваливали тяжелой бетонной плитой покрытия взлетно-посадочной полосы.

Но что они делают, ведь он еще жив! «Я – живой!» – кричит в гробу солист. Никто не приходит на помощь и только слышно как комья сырой глины шлепаются ему на грудь. Лишь эхом отдается в подвальчике: «Во-ой, во-ой, во-ой!».

Ираклий, весь покрытый липким потом, просыпается. И вовремя: жирная и самая смелая крыса уже взобралась на грудь солиста и вынюхивает пахучие и мягкие места человеческого тела. «Кыш, проклятая!» - кричит Ираклий, брезгливо сбрасывая с себя настырное животное.
 - Ты там чего, Ирокез? – просыпается чуткий Карп.

Ираклий лежит с открытыми глазами и ничего не понимает: где он и что с ним происходит.
Карп матерится. Поворачивается на другой бок и снова засыпает. У него во сне в самом разгаре уголовный процесс. Идет стадия судебного разбирательства. Уже допросили потерпевших и свидетелей со стороны обвинения и защиты, тщательно и полно исследовали вещественные и иные доказательства, заслушали и допросили экспертов, специалистов и подсудимого. Осмотрели местность и помещения. Провели освидетельствование и следственный эксперимент на месте преступления. Огласили протоколы следственных действий и другие документы уголовного дела. Все так ладненько укладывалось в рамки обвинительного заключения, что Карпу захотелось сделать что-то совсем неофициальное. Например, ущипнуть за пышную попку молоденькую секретаршу или отвалить комплимент носастой судье за ее четкие действия по управлению судебным заседанием. Но служебное положение прокурора обязывало сдерживать свои чувства и блюсти строгие правила судопроизводства, чинно соблюдая авторитет государственного обвинителя.

Наступала очередь для прений сторон. Вот тут –то Карп и должен был показать свой высокий класс. Проанализировать, проструктурировать и отточить еще раз формулу обвинения, увязав предварительное расследование с судебным следствием и так выдать на гора, что ни у суда, - да что там суда! – ни у самого обвиняемого не должно остаться никакого сомнения по поводу обвинения. Даже известный защитник не сразу сможет придти в себя от ясности, убедительности аргументов и убийственной доказательности и обоснованности обвинительной речи многоопытного Карпа.

«Виновен!» - обречено согласится защита.

«Виновен!» - признается сам обвиняемый.

«Виновен!» - резюмирует в уме суд и удалится в совещательную комнату. И еще долго-долго, даже после осуждения Карпа за вымогательство взятки в крупном размере, под сводами храма правосудия будет отдаваться эхом: «Ове-ен, ове-ен, ове-ен…».

Карп в этом месте не собирается просыпаться и только поудобнее укладывается, доводя свой храп до восьмого тона в диатонической гамме, отпугивая хвостастых ларисок от вкусной шерсти своей поношенной прокурорской шинели.

Сон к радости Кривого - Гурия продолжается с прерванного накануне места. Матушка вновь настойчиво призывает сына принять важное решение и уйти на небеса.

Он что-то спрашивает у нее про Кривого, своего двойника – не стоит ли в его, Гурия, обличье и сером сюртучке человек в очереди на небесах.

Матушка не отвечает. Возможно, относит это к сонному бреду. Тогда остается шанс, что она еще не обнаружила самозванца Гурия – у них там такой бардак с очередью – и не перепутает того Гурия с настоящим Гурием, который сейчас как бы уже и не Гурий.

У Кривого – Гурия начинается самое настоящее раздвоение. Он хочет дать согласие на овладение небесной премудростью, но ему слегка не по себе от мысли, что при этом он должен последовать за настоящим Кривым и толкаться в длинной очереди в чужом обличье. Пусть в виде души, а если их все-таки с Кривым перепутают, а у того, судя по всему, не той очереди номер. Что тогда? Спровадят в другую очередь или нет...

 - Вот именно, - хладнокровно соглашается матушка. – Спровадят… Чего тут такого? А о чем это ты, сынок?

Гурий не отвечает. Вскинув брови, морщит свой воображаемый просторный лоб. Как ему хотелось бы точно так же мудрствовать и властвовать, но не на райских небесах, а на грешной земле. Он любит, точнее – любил, свою покойную маменьку, но не до такой же степени, чтобы до поры, до срока и времени, пусть даже непутевой своей жизни отправляться на холодные небеса. Да и место его уже может быть занято Кривым.

 - Не хо – очу! – решившись, кричит Гурий так громко, что слышно на земле и на небе.
 - Сынок, ты помнишь про лавровый венок триумфатора? – не унимается мать или кто-то, выдающий себя за матушку Гурия. – Разве ты не мечтал когда-то быть повенчанным со славой?
 - Но не такой же ценою, мама!

 - Ты меняешь венок триумфатора на участь бомжа? – мать показывает оголенной до самых предплечий, с длинными накладными ногтями на тонких пальцах рукой в сторону грешной земли, где в затхлом подвале пятиэтажки храпят отставной прокурор Карп и бывший солист оперного театра Ираклий. – Думаешь здесь отсидеться?

Гурий Йокопус, он же Кривой, кивает: - Да.
 - Ты уверен, что так тебе будет лучше, сынок?
 - Уверен, - твердо отвечает Гурий. Его начинает колотить от возбуждения. Но он не уступает. Пусть даже в шкуре нищего, бездомного, одинокого, всеми отверженного, уже не говоря о лавровом венке Цезаря, он останется жить в трубах канализаций. Лучше быть живой дворняжкой, чем дохлым львом. - На том и порешим! – После некоторого молчания Гурий спрашивает: «А мать ли ты мне?»

 - Ты подумай, - словно не слыша вопроса, искушает женщина или кто-то в обличии женщины – Подумай. Прикинь все шансы за и против, а потом ответишь мне. Я тебя не тороплю, Гу-р-рий! Но знай, такое дважды не предлагают. – Ее голос звучит искушающе тягуче и вкрадчиво, но вместе с тем и жестко, уже мало напоминая привычный материнский.
- И прикидывать не желаю! – рыдает Гурий, сбитый с толку жестокостью матери или женщины, так похожей на его покойную мать…

 - Сынок, - как-то вяло, без прежнего огонька в голосе продолжает настаивать на своем женщина, - ты завтра проснешься и что? Что и кто тебя окружают сейчас: голодуха, мокруха и бытовуха. Пингвины - школяры и бакланы - олигархи, городовые и дружки твои психи-неудачники вечные. Синяки, одним словом. Сзади у тебя – не густо, впереди – пусто, а сейчас – просто стыд и срам. Ты там, у них, павлинов и фавнов, лишний. Ты уже достиг дна. Ты – на самом низу. Ниже – некуда. В ТСЖ не приняли. Квартиру отобрали. У тебя даже личность сперли.

 - Ты откуда знаешь, - удивляется Гурий.
 - Ангелы доложили.
 - Я еще покажу, я покажу, - упирается Гурий. – Я всем покажу!
 - Ничего ты не покажешь. Тебе могут показать. Спроси у Карпа. Он много надзирал законность и что, сам втюхался. Или Иннокентия взять. Музе преданно служил, а о него ноги вытерли и не поморщились. – Помолчав, как гвоздь вколачивает: - Нет правды на земле!
 - Но нет ее и выше? – подыгрывает Гурий.

 - Не богохульствуй, Гурий… Иди к нам, и-и-д-и-и-и-и… Мы тебя обмоем и женим. Повенчаем… - воркует обольстительница.

 - Вы повенчаете, - хныкает Гурий. – Только вот с кем или чем?
 - По высшему разряду, - подтверждает мать, игнорируя вторую часть вопроса.
 - Но я же скоро лысый стану…
 - А мы тебе веночек на головку.
 - Терновый? Зачем?
 - Лавровый, лавровый, овый, вый, ый, й. Вот ты и обратишь свои недостатки в достоинства, - тихо, но настойчиво с распевом и подвыванием произносит женский голос, - поспеши, касатик, а то к пасхе очередь и вовсе перекроют-оют-ют...…