Париж слезам не верит

У журналистки Старобобовой образование было советским, а потому - неполным. Оттого она часто терялась. Даже во сне. При чем здесь сны? При том самом, что сон приснится ей, например, про Париж, а что в нем делать, как себя вести, чтобы на высоте быть - Старобобова не знает. Там у них, у французов значит, все не как у нас.
У них есть собор Парижской Богоматери в готическом стиле то ли тринадцатого, то ли четырнадцатого века (в учебнике шестого класса прочитала), а у нас в тех веках иго игово волком выло от Рязани до Тьмутаракани и храмы византийские крестокупольные жгло (в учебнике для пятого класса прочитала).
У них, у французов, Бастилию двести лет назад разрушили, а сто лет спустя стали праздник отмечать. У нас Белый дом тринадцать лет назад разрушили, но уже три года спустя стали праздник отмечать. Вывод: до французов не сразу доходит, чего он там разрушили - это различие. Они, французы, сначала своих героев режут (Марата), а потом рисуют (Давид), а мы сначала рисуем (Горького), а потом травим сладкими конфетками (Горького же) или на паровом отоплении подвешиваем (Есенина) - опять различие.
У них клошары при Ришелье под мостами жили и при Помпиду тоже. У нас клошары - босяки во дворцы перекочевали было, но опыт парижских братьев не давал покоя, теперь и у нас клошары снова под мостами и на паперти оказались. У них – бистро и у нас Макдональдсы – общее.
Французы лелеют Монпарнас, а мы бережем творческие союзы - различие: не понимает общинная русская душа эгоиста пейзана провансальского.
У них любят в "Гранд Опера" ходить и в белом от "Шанель"; а у нас - в черном в ОВИР, в шинелях и в "операх" - еще различие, но уже начинающее стираться (не в нашу ли пользу, мадам и месье, пепел Милошевича не стучит вам в сердце? Долго с укором будет взирать грудная жаба покойного на господ из Гааги).
У них некоторые любят братьев Гонкуров, Дягилева и Марию-Антуанетту. У нас - братьев Вайнеров, Догилеву и Анпилова. Различие? Конечно.
Но сближает нас то, что Москва и Париж одинаково слезам не верят. В этом Старобобова убедилась сполна, когда ей приснилось, что она вышагивает в Париже у Дома Инвалидов с мешком увесистых собственной выпечки романов на плече.
Устав носить сочинения, Старобобова присела прямо на парижский тротуар. Веселые и симпатичные французы сейчас же стали бросать ей в ноги франки с криками: "о-ля-ля!"
Старобобова подумала, что у них так принято и не стала вмешиваться. Она только пожалела, что не может изъясниться как княгиня Волконская с парижанами и парижанками и тем самым увеличить свой доход.
Краем глаза писательница видела, как в отдалении прошелся полицейский в красивой форме и отдал ей честь. Ей нечего было отдать взамен, кроме своих романов, и она лишь приветливо улыбнулась парижскому небу.
Париж бы ей глянуть, а тут мешок проклятый бросить-то нельзя: домашние заругают.
"Что, - скажут, - даже букинистам на берегу Сены не удалось ничего спихнуть, какая же ты после этого романистка и просвещенный деятель? Ведь Париж - не городок N. Глядишь, и нашелся бы русский читатель-чудак, плачущий по ночам в бабушкину тюлевую занавеску. Значит, плохо искала, мало хотела. Иди-ступай на биржу труда!"
Грустить - занятие пустое, если есть дела поважнее, решила Старобобова и отправилась на поиски деревянного слона с крысами, про которого читала еще в детстве у папаши Гюго.
"Друзья мои! - так и хотелось воскликнуть Старобобовой. - Вы никогда не были в Париже, вы никогда не дышали воздухом его старинных бульваров, напоенных ароматом вечной весны и любви, вам никогда не кружило голову пение его великих маленьких шансонов среди беззаботного моря парижских улыбок, вы никогда не просыпались в мансарде под осторожные шаги молочниц, вы никогда не сидели в "Ротонде", слушая с раскрытыми ртами папу Хэма? И я никогда не была, и я никогда не дышала, и мне никогда не кружило, и я никогда не слушала, но хочу, хочу, хочу!"
Старобобова не воскликнула. Что-то влажное и клейкое помешало ей развести губы и открыть рот. Она ощупала лицо и нашла на нем чью-то дряблую ладонь, пахнущую жимолостью. От ладони пошла дальше - до локтя, потом до острого плеча в легкой шведке и выше, выше - туда, где дрожал подбородок и бились в соленых приливах слез чьи-то трепетные, но тяжелые ресницы.
- Ты кто? - спросила Старобобова. - Почему тебя не видно? Что тебе, мужчина, от меня надо?
- Что и от всех женщин - сострадания, - ответил некто, названный мужчиной.
- С чего ты решил, что я буду сострадать какому-то призраку с яйцами да еще с потными руками? - спокойно спросила Старобобова.
- Я заглянул в твою душу, девочка, - ответил невидимый мужчина. - Трогай, прошу, трогай меня, всего трогай...
- Потрогаю, - сказала Старобобова, но ты, кавалер, не ответил на два моих первых вопроса.
Кожа лица незнакомца под ладонью Старобобовой вспыхнула жаром и стала упругой как детский резиновый мяч.
- Что тебя больше интересует?
- Я спросила: ты кто? - сдерживаясь и оставаясь внешне спокойной, повторила вопрос Старобобова.
- Альбер Камю, - прозвучало в ответ так искренно и просто, что не оставалось причин не верить сказанному, но Старобобова была не из тех, которых можно запросто водить за нос. Она переспросила:
- Кто, кто?
- Альбер Камю, - повторили ей.
- А доказательства? - Старобобова внимательно вгляделась в пустое пространство.
- Можешь, дочка, не сомневаться. Все в моей жизни было, но я никогда не врал матерям. Ты ведь мать? У тебя трое или четверо?
- Трое, - ответила Старобобова и заплакала у подножия тени великого человека.
- Поплачь, поплачь, - одобрил призрак, назвавшийся Альбером Камю.
И Старобобова зарыдала еще громче, захлебываясь в собственных слезах и чувствах. Ее душило острое осознание несправедливости. Она, посредственная романистка, почти графоманка, пишет, пишет, пишет и печатается иногда. Живет. Справляет праздники. Натощак философствует и допивает за мужем пиво из пузатых бутылок. Ходит на представления труппы местного драмколлектива, ведет обширную переписку с половиной не нуждающегося в том света. Вкушает, одним словом, все прелести бытия и мелкопоместной общественной жизни. И это в то самое время, когда такая глыбища, такой гений бродит бесплотно по городам и весям Иль де Франс. Справедливо ли это?
 - Утри слезы.
 - Уже! Но ты не ответил!
 - Успокойся, девочка! Ну же!
 - А я и спокойна! – ответила Старобобова и еще больше заревела.
 - Да не плачь же ты!
 - А ты ответь!
 - Между справедливостью и матерью, - сказал Альбер Камю и сделал по системе Станиславского долгую паузу, - я выбираю мать...