Не помни зла мне

Я не надеюсь, что кто-нибудь поверит моим словам, которые, набравшись смелости, я пишу здесь.
Потому как это событие настолько странное, что я и сам сомневаюсь в его достоверности. Как бы то ни было, каждое утро, лишь только я просыпаюсь, перед моими глазами встаёт одна и та же картина, одно и то же событие, участником которого был я сам.

Я оглянулся и увидел, что он положил свою руку мне на плечо. «Пойдём со мной», — сказал он, — и я пошёл, не зная ни кто он, ни куда идёт. Мы шли широкими тротуарами, освещёнными фонарями и фарами машин, улочками, исчезающими в темноте со стуком каблуков последнего прохожего — чем дальше, тем темнее, чем дальше, тем тише, пока наконец не погас свет в последнем окне и я не перестал различать ничего, кроме его еле слышных шагов. Я не чувствовал усталости и не мог думать ни о чём, кроме этой темноты, что окружала меня.

Начало светать. Я увидел комья мягкой грязи на своих ботинках и подумал, что мы уже давно сошли с дороги — и это были мои первые мысли. Наверно, я долго шёл, смотря на свои ноги, потому как, подняв наконец голову, я обнаружил, что солнце почти взошло. Передо мной в желтоватой стене чернели ворота. Моего проводника нигде не было, и, решив, что он уже вошёл, я последовал за ним, и никто не помешал мне.
За воротами оказался город, который воскресил в моей памяти непонятные тогда для меня строки. «Не уничтожай меня за этот грех и не помни зла мне» — повторял я, проходя мимо неизвестных мне построек, повторял и не мог остановиться. И шёл я так до тех пор, пока не набрёл на толпу перед большим домом и она не поглотила меня. И я слышал голоса этих людей, но не понимал их речь, поскольку язык этот был мне незнаком. На четырех углах плащей у них была прикреплена бахрома гиацинтового цвета, я оглядел себя и понял, что и я одет так же.

Я был выше их и смог хорошо разглядеть двух человек: одного у порога дома, связанного, с худым, бледным, с голубыми прожилками лицом, около него стояли люди в хорошо скроенных одеждах, и другого, на пороге, в белой тоге с пурпурной каймою, более приземистого, но такого же бледного — одного. Он говорил с людьми в хорошо скроенных одеждах, и они отвечали ему.

Эти двое вошли в дом, и по толпе пронеслось эхо. Но люди ждали, и я был среди них. Когда небо четырежды поменяло свой цвет и они наконец вышли, тот, что был приземистее, повернулся к толпе и сказал то, что я не понял. И возликовала толпа, и я ликовал, забыв то, что повторял до этого, и кричал вместе с ними непонятное слово «Варавва». И я был счастлив.

И когда я ощутил это, то почувствовал на своих ногах тяжесть засохшей грязи, я нагнулся и хотел снять ботинки, но побоялся испачкать руки. Подняв голову, я огляделся: вокруг были привычные дома и потухшие фонари. Я положил руку на своё плечо, туда, где раньше была его рука, и заплакал.

2003