Типун на язык!

Отрыввки из Баалат - Царицы крыс.

- Стоп! Стоп! Не верю. Свет! - заорал не своим голосом очнувшийся Помреж.
 - А что, собственно не так?

 - Вялощекин, детка, ты самый неубедительный у себя в пьесе. Провал! Опять провал! Чем детей кормить? Фантазии, фантазии! Что это за бедные фантазии? Крыса! Что нам дальше делать с этой крысой? Двадцать два соска - доить что ли? С бабой-то знаем - что... Да было это, было. Надо необычного! Выдержав паузу, Помреж произнес по слогам: - Не-о-бы-чно-го. Понятно, детки? Воображение ведь богаче жизни - шпрехаете? Зю дойч, майне – кляйне!

Соратники по искусству низко наклонили головы. На них жалко было смотреть. Оба артиста - художника как-то сразу поникли и уменьшились в росте. У Вялощекина задергалась поросшая мелкой седой щетиной правая сторона лица и стали сползать с талии синие вьетнамские штаны. Бобочка весь рычал и кусался изнутри: так на него действовали творческие промахи, к которым он относил и неудачи с женщинами. Что было говорить о дамах, когда даже театральный реквизит , вроде рыжей шкуры гигантской крысы, приходилось покупать по сниженным ценам у приднестровских цыган на осенней ярмарке в благословенных гоголевских Сорочинцах?

Августовские краски всегда радовали глаз, напоминая о березовых веничках в рубленой бане, о крепком чае с вологодскими сливками, о пышных фантазиях на Кубенском озере с Каменным островом посредине, о тихих монахах в Спасо - Прилуцком монастыре с могилою Батюшкова по соседству со знатными останками купеческого рода Боборыкиных и о многом - многом другом, что только могло придти в Бобочкину седую голову на охваченном первым осенним морозцем театрально – газетном подиуме.

- Вы где или нигде? - прогремел помрежевский вопрос с небес. - Работать или мечтать, пасюки рвотные?

- Кто-нибудь, дайте глотнуть! - взмолился Вялощекин? - Хоть настоечки клюквенной прошу вас или коньячку каспийского. На худой конец - хучь первача кубанского.

По его мнению, все актеры в новой пьесе тянули с натягом лишь на типажи с великоустюгской литографии : «Царь Василий в окружении своей семьи корректно воспитывает топориком своего трепетного сына Ивана-царевича ».

Скучную мизансцену творческой неудачи столичных тусовок слегка оживило прибытие ночным парижским экспрессом художника Олега Кулика с талантом псевдособаки , который кусался, но готов был к соитию с крысами любых размеров, расцветок и талантов.

Техника любви у художника была отлажена до вздутия самых мелких сосудов на прерафаэлитском члене страсти и обожания, стоило кому-то свистнуть и дать команду: «Фас!»
- Фи, какой ви невоспитанный мальшик! - только и смогла сказать Олегу одна известная дама, но замерла под его подслеповатым взглядом с высоты четверенек.

- Олежка, - обратился к художнику Помреж. - Покажи этим полудуркам и мамкиным сосункам как надо красиво тонуть в художественном оргазме.

Художник, мужчина на вид тридцати пяти - сорока лет с короткой стрижкой и прыщавым лицом, тряхнул слабым загривком и снял пиджак с брюками, под которыми ничего, кроме вялого тела, не оказалось.

Из-за кулис с камуфляжным покрытием доносилась бравурная песенка: «Комбат-батяня , батяня-комбат...» и смешивалась с волнами эротического одеколона «Баттерфляй».

Бобочка приуныл: в этом году в Подмосковье по причине ураганов, вопиющего атеизма синоптиков и падения рейтинга аграрной партии не уродился местный картофель. Это раз. Но «два» было занятнее и весомее: на московской сцене в этом сезоне пять раз ставили «Гамлета» , тринадцать раз интерпретировали «Горе от ума» и сотни раз славили Цезаря.

Как во всем этом было не затеряться, как не утратить свои слабенькие способности и не впасть в отчаяние? Кто мог дать на это ответ? Ответа не было.

Бобочка даже в Александро-Невскую лавру , что в славном граде Питере, - съездил.

Поклонился прозрачным до небытия теням великих. Но ответа не было. Запомнилась хорошо свежая глина на могиле Товстоногова и дорогие бутерброды с остывшим чаем на Невском.

Стриптизерши с голыми, озябшими грудками и потными подмышками быстро улетучились из памяти. Задумался. Поделился скудными мыслями с драматургом.

Вялощекин нахмурился. Пять «Гамлетов» даже в Москве попахивали шулерским перебором. Игра заморского президента на золотом саксофоне еще могла спасти чутких отечественных джазистов, но принца датского уже не спасала, обрекая на роль изгоя попрошайки из Мытищ . Того самого, у которого на дешевые раменские яйца и то не всегда хватало монет.

Вялощекин любил Штайна . Знал и почитал его творчество, но не разделял. Вот если бы Иван Павлов предложил бы своим ассистентам распластать талант Петера, то будь-будь - разделали бы этот художественный оргазм, что лягушонка твоего на огородной грядке, а потом бы пустили ток от левой зелененькой лапки вдохновения до правого серенького уха восторга и наблюдали бы за всякими там рефлексами - вот зрелище! Дергайся, дергайся, кумир, на славу за счет наивных налогоплательщиков, у которых лапки, ушки и рыльце тоже в невесомом тополином московском пушку…Б-р-р – от таких мыслей.
 И типун себе на язык !