Самая трудная ночь

Самая трудная ночь
В переулке, около палатки с музыкальными дисками, откуда доносилась музыка, курили двое мужчин примерно одинакового возраста. Один из них, в короткой кожаной куртке, запивал сигарету дешевым лимонадом. Другой, в длинном светлом плаще и таких же перчатках, задумчиво смотрел на разложенные перед ним диски и рассеянно водил по ним длинным пальцем.

Вот вам веселый декабрь
Из огоньков витрин
Из проводов и камня,
Из гололеда шин,
Из опозданий девочек,
Из огорчений мам,
Неровных тетрадных клеточек,
Не выспавшихся по утрам.

Если я правильно помню
И моя память не спит с другим:
Авторство этого мира
Принадлежит им.
Они ни в кого не верят
И никогда не плачут:
Бог, открывающий двери,
Ангел, приносящий удачу.

Мужчина в куртке утер рукавом маленькую аккуратную бородку и толкнул своего спутника, махнув рукой куда-то в пространство палатки:
- Гляди-ка, почти угадали! Во дают!
- Рик, не будь ребенком, - устало протянул собеседник, не отрываясь от созерцания дисков, - тебе прекрасно известно, что это лишь чистое совпадение. Игра слов, не более того.
- Тьфу на тебя, Сабби! Весь кайф сломал! Уж и подурачиться нельзя!
- Если ты помнишь, мы заняты немного не этим.
Рик сделал гримасу, мол «ой, ой, ой, какие мы умные» и стал сосредоточенно сдувать снежинку с носа. Причем, делал это так громко, что на него оглянулась даже продавщица.
- Ри-и-ик! - взмолился Сабби, развернувшись к спутнику, - ну что ты за идиот!
- А чего тебе не нравиться? - Рик расплылся в улыбке. - Самый форменный идиот, каких еще поискать.
- Вот именно, каких еще поискать! И за что ты на мою голову?
- За всё хорошее, друг мой! И вообще, если б меня не было, ты давно помер бы со скуки.
- А с тобой я помру от передоза идиотизма! - Сабби опять склонился над дисками.
- От него еще никто не умирал! - Возмутился Рик. - Да и в русских народных сказках побеждает всегда Иванушка-дурачок! О, убедил?
- Угу… - Сабби ткнул пальцем в диск группы «Кино», - беру.
- Скажите, а кто вот эту песню поет? - Рик указал на колонку.
Женщина порылась в каких-то пакетах и извлекла на свет Божий коробку от диска группы «Високосный год».
- Тогда мне его, пожалуйста!
Продавщица глядела на них недоверчиво, настороженно, но диски продала, не преминув обсчитать странных покупателей на пару рублей. Рик этого даже не заметил, Сабби же предпочел не лезть в пузырь. В конце концов, этой женщине тоже кушать хочется, а может, и еще несколько голодных ртов кормить.
В общем, вполне довольные своими покупками, они вышли из переулка и зашагали по заснеженному тротуару.
Загорелись фонари: на Москву опускался вечер.
Да не какой-нибудь, а новогодний, хотя праздничного настроения почему-то не было. Наверно, потому что для них никакого праздника не существовало как такового. Эта ночь - новогодняя ночь - была самой трудной во всем году. Этой ночью было больше всего работы для Рика и Сабби.

***

Вадим вошел в темную комнату, щелкнул кнопкой, пытаясь зажечь свет. Но свет не загорелся. Тогда он раздраженно пошарил по стене, где у него обычно располагался выключатель бра. Его там не оказалось.
Вадим выругался.
Оставалась последняя надежда - добраться до письменного стола и включить настольную лампу, для чего требовалось пройти от двери к окну. Чтобы в темноте не напороться на что-нибудь корявое и твердое, и, соответственно, не удариться слишком больно, пришлось на ощупь пробираться к другому концу комнаты.
- Что-то у меня сегодня день не заладился, - с досадой пробормотал Вадим, сражаясь с настырным креслом, которое почему-то с завидным упорством лезло под ноги.
Однако, сегодня Новый Год, и надо этой неудачливости вправлять мозги. Что-то неохота весь год пожинать плоды такой ночи.
Пока умные мысли бродили в голове, рука заученным движением бродила по столу в поисках настольной лампы. Вдруг Вадим с удивлением ощутил запах любимых духов - «Ландыш» какой-то там, запах его Лидки, его Лидочки.
Наконец, свет соизволил зажечься, и в комнате впервые за целый вечер стало светло и уютно.
А Вадим принялся искать возможные источники любимого запаха.
На чистом, аккуратно прибранном столе, где каждый карандашик знал свое место, красовался небольшой розовый конвертик, буквально пропитанный «Ландышем». На строчке «кому» была выведена ровным круглым почерком человека, не затрудненного ежедневной рутиной с бумагами, лаконичная надпись: «Вадику». Вадим узнал почерк Лидочки.
С внезапно охватившей его тревогой Вадим схватил конверт и стал раскрывать. Но пальцы не слушались, бумага мялась, и он с неожиданной злостью просто разорвал его, боясь, лишь бы не повредить само письмо.
В конверте оказалась только малюсенькая бумажечка в половину тетрадного листа, но исписанная с двух сторон. Похоже, Лидка не рассчитала, что захочется так много сказать.
Вадим быстро пробежал глазами по строчкам письма. Но уже на второй строке глаза сами собой начали зацепляться за буквы, закорючки - расплываться и сливаться в один сплошной зловещий узор.
Перед глазами поплыли багрово-красные, кровавые круги, смывая очертания полуосвещенной комнаты. А ноги почему-то не выдержали тяжести рухнувшей на него боли, и он грузно осел на стул, до хруста в суставах сжимая куцый листок со скупыми словами. Скупыми и пустыми.
…Он уже в который раз перечитывал прощальное письмо Лидки. Прощальное, но такое сухое, такое холодное.
Прости…
Шутка…
Другой…
Месть…
Сознание выхватывало отдельные слова, которые и складывали весь смысл текста.
И, конечно, он понимал, что она абсолютно права, что ничего не было, что это глупость и ерунда. Но глаза всё равно застилал туман, дышать было тяжело, руки тряслись. А сердце всё медленнее и медленнее совершало удары.
Вдруг рука сама почему-то стала медленно и сосредоточенно комкать листок. Через мгновение он удивленно посмотрел на свой кулак и понял, что уничтожил последнее воспоминание о Лидке, но даже не раскрыл ладонь. Вадим резко встал, выплеснув свою злость на несчастный стул, швырнув его в дальний конец комнаты.
Дурень! Идиот! Болван! Кретин! Как он раньше этого понять не мог! Все эти ее ухмылочки, недомолвки, заминки…
Но вдруг на него навалилась вязкая усталость, и он без сил рухнул на кровать, срываясь в бездонную пропасть отчаяния.

Лидочка последний раз поправила прядку, любовно провела пальцем по своему отражению и, выключив свет в прихожей, толкнула дверь. Каблуки весело застучали по полу подъезда.
На улице шел пушистый мягкий снежок. Ее воротник сражу же превратился в колючую лапу ели, стал белым и холодным, впрочем, как и она сама. Лидочка с удовольствием дотронулась до своих тонких холеных пальчиков, прежде чем натянуть на них перчатки из нежной бежевой кожи.
Улыбка не сходила с ее лица. Говорили, что улыбка ей очень идет, но сейчас она улыбалась не потому что это красиво, а потому, что ей действительно было весело. Лидочка обладала отличным воображением, и поэтому хорошо могла себе представить, что происходило с ее Вадиком, когда он прочитал письмо.
Ну почему он, собственно, должен быть недоволен? Она, наверно, еще ни разу в жизни не была так откровенна. И она получала удовольствие оттого, что эта правда в данный момент кого-то колет и режет.
Пять минут назад ей звонил ее новый бой-френд, с которым она познакомилась на прошлой вечеринке. Лидочка даже не запомнила, как его зовут, но уже спешила на свидание. В конце концов, ни все ли равно, с кем встречаться?
Она шла по тротуару, мерно покачивая бедрами и привлекая внимание проходящих мимо особей мужского пола. Лидочке нравилось такое внимание, хотя она и делала вид, что все они ее недостойны и ногтя сломанного не стоят. Это почему-то им особенно нравится, хотя Лидочка никогда не задумывалась над причиной такого странного явления. Она легкомысленно считала, что думать - удел несчастных, одиноких и неуспешных людей, которым просто больше нечем себя занять, и вот они сидят и рассуждают, что есть жизнь, как ее надо жить, и почему все в итоге умирают. Такие, как она, предпочитают не думать, как жить, а просто жить.
А впереди была еще целая новогодняя ночь, и хотелось провести ее достойно того, чтобы потом о ней можно было вспоминать весь год.
Лидочка посматривала по сторонам, оценивая взглядом прохожих, машины, витрины, словом, всё, что можно было оценить хоть в каком-нибудь эквиваленте. Она любила прицениваться.
Вдруг Лидочка удивленно остановилась и захлопала длинными накрашенными ресницами. Ноги почему-то сами принесли ее в знакомый район с любимым угловым домом, где ей так нравилось когда-то сидеть ночью на лавочке и слушать песни Вадика под гитару.
Где-то глубоко-глубоко внутри заныло что-то, что она так долго и упорно прятала в себя, может, несознательно, но целеустремленно.
Заныло, стоило ей вспомнить только имя.
Всего лишь имя.
Нет, внезапно пронеслось в голове Лидочки, неправду она написала ему. Совсем он ей не безразличен, как ей того хотелось бы.
А глубоко-глубоко внутри что-то такое противное шевелиться и не дает покоя обычно равнодушному сердцу.
Вдруг ей навстречу вышли двое мужчин.
Хотя в них не было ничего страшного, но она почему-то испугалась. Они как будто даже знали всё, и ей стало не по себе. Она почувствовала себя нагой, будто с нее сорвали все ее многочисленные маски
Один, серьезный, в плаще, так проникновенно и осуждающе смотрел на нее, что она невольно отступила на шаг. Другой, с длинными волосами, насмешливо-ехидно улыбался, и ей стало совсем неуютно.
- Лидочка… - Тот мужчина, что выглядел серьезней, тяжело вздохнул, - ну что ты сделала?
- Да, Лидочка, что ты сделала?
- Рик, предоставь это мне, хорошо? - Тот, что в плаще, повернулся к спутнику. Ни в его голосе, ни в этом жесте на первый взгляд не было ничего угрожающего, но длинноволосый втянул голову в плечи и примирительно поднял руки:
- Ладно, я всё, я ничего, валяй.
- Спасибо. - Сухо и коротко поблагодарил он и повернулся к девушке. - Лида, ты прекрасно знаешь, что происходит сейчас с Вадиком. - Он не спрашивал, он утверждал. И отпираться было глупо.
- Знаю…
- Вот и отлично. А теперь иди к нему и скажи, что это была банальная проверка на чувства.
Сердце всё быстрее и быстрее совершало удары. Кровь военным барабаном стучала в висках, и, похожие на гулкие раскаты грома, удары разносились по всему сознанию.
- Но…
- Лида, Лида… - скупая укоризненная улыбка, - Ты же знаешь, что я прав.
Из-за шума в ушах она уже почти не слышала его слов, они долетали до нее как сквозь вату.
- Не…
- Ну, блин, не тормози уже. - Его спутник встрепенулся в праведном негодовании. - Видишь, я уже даже код подобрал!
Длинноволосый услужливо открыл перед ней кодовую дверь подъезда, в который она влетела, даже не сказав спасибо.

***

- Пошли.
Сабби круто развернулся на каблуках, заставив полы плаща взвиться, и широкими жесткими шагами вышел на тротуар. Рик, ничего не говоря, последовал за ним. Он очень хорошо понимал, почему Сабби так задевает эта тема, почему он психует. И собрал всю свою тактичность в кулак, чтобы смолчать.
Просто по-человечески смолчать.

***

Анна с удовольствием поглядела на горячий, пышущий жаром духовки и ее стараний пирог. Поправила изюминку на самой вершине. Яшенька обожает ее домашние торты, тем более что они всегда приготовлены с любовью и только для него.
На Новогодний же праздник Анна приготовила нечто особенное, из раздела «На самые торжественные случаи» из ее собственного сборника рецептов. Она готовила все эти блюда с таким же наслаждением, с каким ее сынок их съедал.
- Мам, я на улицу, хорошо?
Это было скорее приятной формальностью, которой Яша, несмотря ни на что, не пренебрегал. С тех пор, как Вася, родной отец Яши, попал в аварию, Анна не могла ни в чем отказывать сыну, потакая всем его прихотям. Как ни странно, двенадцатилетний мальчик этим совсем не пользовался. Он страдал вместе с мамой и во всем ее поддерживал. Наверно, сказывалась благородная папина кровь.
- Конечно, милый! Только к семи часам постарайся вернуться, ладно, а то я начну переживать?
Ответа не последовало, хлопнула входная дверь, с подъезда потянуло холодком. Но Анна не тревожилась: она прекрасно знала, что сын выполнит ее просьбу.
До Нового Года оставалось меньше шести часов, и это тихонько радовало Анну. Она достала из холодильника копченую колбасу, порезала ее колечками, разложила на тарелке. На праздничный стол осталось поставить только ее и торт, но Анна не спешила.
В те небольшие отрезки времени, когда Яши не бывало дома, она обычно шла в свою комнату с большой и ненужной теперь кроватью и открывала маленький ящичек в трельяже, о котором не знал даже ее вездесущий сын. В нем лежала старая водительская дальнобойная кепка и три письма, написанные Васей.
И одна-единственная фотография.
Где она стоит вместе с ним, а он счастливый и весь светится, потому что на руках у него маленький запеленатый комочек - новорожденный Яша, их долгожданный ребенок. Вася, наверно, ждал его еще сильнее, чем сама Анна, и радовался его появлению втрое больше.
Целых пять лет после рождения Яши они жили душа в душу, отдавая все силы ребенку, который рос и креп, научился ходить и стал говорить. Анна не помнила ни разу, чтобы они поссорились, и Вася накричал бы на нее. Но когда Яше пошел шестой год, Васю перевели, и он стал дальнобойщиком.
Он начал уезжать. Сначала на два-три дня. Потом счет пошел неделями, и, в конце концов, он стал появляться дома раз в полгода.
Анна долго не могла с этим смириться, не спала ночами и ждала звонка в дверь посреди ночи. Но он раздавался все реже и реже.
И однажды он не раздался совсем.
…Вдруг Анна увидела, что карточка, которую она держала перед собой, отчего-то стала мокрой. Она поняла, что же это, только когда почувствовала на губах соленый привкус.
Анна немедленно вытерла слезы, запретив себе плакать, ведь она сильная женщина! К тому же, у нее остался ее маленький Яшенька, который по-прежнему требует ухода и заботы.
В конце концов, скоро Новый Год, а она тут нюни распустила! Позор тебе, Анна Ларионова!
Она быстро стерла с фотографии влагу и вернула содержимое секретного ящичка обратно. И отчего-то решила вынести Яше на улицу кусок торта, а заодно и посмотреть на него, милого, родного, любимого.
Что толкнуло ее на этот прекрасный в своей неожиданности поступок, Анна не знала. Она безоговорочно подчинялась своей женской интуиции, многократно усилившейся, как и у всех вдов, после смерти мужа. Природа, наверно, чувствовала свою вину, за то, что отняла у нее близкого человека, и попыталась восполнить этот пробел.
Анна не стала одеваться основательно, а только накинула шубку поверх халата да всунула ноги в тапочки.
Лифт ждать она не стала, ей захотелось спуститься просто так. Они жили на четвертом этаже обычного девятиэтажного дома, и прогуляться вниз было не сложно.
Неся в одной руке торт, а другой придерживая полы шубы, чтобы они не разошлись, Анна спустилась вниз. Входную дверь прямо перед ее лицом распахнул сосед сверху, который ворвался в подъезд и так быстро прошел, что чуть не опрокинул тарелку с тортом. Через несколько секунд Анна была на заснеженном дворе с единственным фонарем, под которым располагалась ледяная горка.
 Эту горку две недели строили все дворовые мальчишки, и ее Яша, конечно, тоже. Сейчас они скатывались с нее на картонках, весело смеялись и, соревнуясь, кто быстрее взберется на нее опять, расталкивали друг друга.
Это была такая бестолково-веселая игра, что Анна даже позавидовала им немного, этим маленьким, еще не знающим тревог и забот, ребятам. И пожалела, что не может к ним присоединиться.
В этой радостной суматохе она пыталась разглядеть своего сынишку, но пока не могла отыскать его пеструю шапочку, которую вязала ему сама, в море разноцветных голов.
Внезапно она увидела, что ее Яшу вытолкнули из толпы двое мальчишек. Один сорвал с него пеструю шапку, а другой отобрал картонку и кинул так далеко, что она упала на другой стороне улицы.
Яша вскочил и попытался вырвать шапку из рук обидчика, но не тут-то было. Тот отвел в сторону руку и, дразня его, стал ей трясти. Яша не вытерпел такой обиды и ударил его по лицу. Второй мальчик, что-то ядовито крича Яше, столкнул его в снег и кинул шапку прямо на дорогу.
Яша пнул обидчика в ногу и кинулся поднимать шапку.
Анна смотрела на все и ничего не могла сделать.
Вдруг она увидела, что из-за угла стремительно выехал пустой автобус и, гремя железным нутром, помчался в сторону Яши.
У Анны внутри всё оборвалось. Время растянулось, как густой кисель, и она в нем утонула. Она видела всё это как в замедленной съемке, каждая секунда превратилась в вечность. Но кадры оставались медленными, а тело не хотело двигаться. Секунды растянулись только для ее сознания.
Автобус уже почти налетел на Яшу. Тот стоял удивленный, но всё еще не понявший, в чем дело.
И вдруг, когда уже всё маленькое тельце Яши заслонила огромная туша железного монстра, автобус внезапно так резко остановился, что чуть ли не отлетел назад.
…И время рванулось вперед, как табун взбесившихся лошадей, пытаясь догнать упущенное.
Анна тут же бросилась к дороге, поскользнулась, потеряла равновесие, упала в снег, но сразу поднялась и побежала снова. Теплая домашняя тапочка слетела с ее ноги, и дальше Анна побежала босиком по снегу, даже не замечая этого.
Сейчас все ее мысли были там, на дороге, где, возможно, Яша…
Она остановилась пораженная.
Навстречу ей, от дороги, шли двое. Мужчины, примерно одинакового возраста. У того, что шел чуть впереди, на руках Анна заметила маленькое неподвижное тельце.
И мир перед ней поплыл.
Она свалилась бы без чувств прямо в снег, если бы второй мужчина не подоспел вовремя и не подхватил ее, придержав. Анна повисла на нем, почти ничего не соображая. Она глядела на тельце в руках у мужчины.
- Анечка, ну что вы так? - Ласково прошептал в самое ухо тот, что держал ее. - Всё нормально, Яша жив, с ним всё будет в порядке.
Анна даже не удивилась, откуда он знает их, она чувствовала, как сердце отпускает мягкая холодная лапка, что сжимала его сильнее любых тисков.
Яша жив! Жив! Жив! Жив! Всё остальное не имело значения ни сейчас, ни вообще когда-либо.
Она осторожно попыталась отстраниться, но вдруг почувствовала, что нога у нее мерзнет, потому что она стоит без тапочки, и Анна снова рухнула в объятия длинноволосого, приятного на вид мужчины с таким теплым и успокаивающим голосом. Тот мужчина, что держал Яшу, уже приблизился настолько, что Анна могла даже рассмотреть лицо сына. Оно было безмятежно умиротворенным, будто мальчик просто спал.
Успокоилась и Анна.
Тот, который держал ее, как фокусник, достал из рукава ее тапочку и надел ей на ногу. Потом помог дойти до крылечка. Мужчина в плаще, державший Яшу, твердым целеустремленным шагом уже направлялся к их подъезду. Домофон неожиданно распахнулся перед ним. Анна сначала подумала, что кто-то вышел, но внутри никого не оказалась.
Тот, что придерживал Анну, осторожно провел по ее плечу рукой, и вся ее настороженность пропала. Они ведь хорошие люди! Они, в конце концов, спасли ее сына!
В квартире мужчина, несший Яшу, уверенно прошел в его комнату и положил его на кровать. Яша тихонько застонал, и мужчина склонился над ним. Анна рванулась к сыну, но длинноволосый удержал ее:
- Он знает, что делает, поверьте мне!
Анна размякла у него на руках, и он, аккуратно поддерживая, отвел ее на кухню. Она тут же рухнула на табуретку, а он деловито расположился у газовой плиты, поджигая огонь под чайником. А потом устроился напротив и посмотрел на нее странными глубокими глазами, в которых плескалась какая-то непостижимая даль.
Она смотрела на него, он на нее, и оба молчали. Они долго бы еще играли в гляделки, но тут на кухню вошел другой мужчина, и длинноволосый, не говоря ни слова, поднялся.
- Нам пора, Анна. - Сказал вошедший глухим голосом. - С Яшей всё будет хорошо.
Анна только и могла сделать, что кивнуть. Она опустила глаза, а когда подняла их, на кухне никого уже не было. Зато в подъезде раздавался дробный гул двух пар ног, которые сбивали каменную крошку со старых ступеней.

***

До второго этажа они спускались в молчании, отходя подальше от квартиры, в которой только что были. Сабби нарушил тишину.
- Она не заметила, что автобус остановился не сам по себе? - Озабоченно спросил он, не оборачиваясь.
- Нет. - Рик потер левое плечо. - Однако, как он меня?
- Ха. - Сабби чуть усмехнулся. - Как ты его!
- Чо, правда, нормально? - Заинтересовался Рик.
- Достойно. - Коротко ответил Сабби. И дополнил: - По крайней мере, эффектно. Обычно, человек отлетает от автобуса, который его сбил, а не наоборот!
- А ты говорил, не надо. - Проворчал Рик. Однако было видно, что он доволен похвалой, которой от Сабби обычно не услышишь. Значит, он действительно так считает.
- Я много чего говорю, да только ты предпочитаешь не всегда прислушиваться. - Бросил Сабби, показывая, что тема закрыта. - И хорошо, что не всегда. - Добавил он так тихо, что Рик не слышал.

***
Снег еще шел, но ветра уже не было, и снежинки падали прямо и легко, как слезы. Всё вокруг застыло в кристальной неподвижности. Тучи не рассеялись, но кое-где проглядывало чистое бархатное небо с разбросанными на нем жемчужинками звезд. И в эти прорехи щербатой мордочкой подсматривала за миром луна.
Внизу пролегала асфальтная лента дороги, с ползущими по ней точно жуки с блестящими спинками автомобилями. Брели пешеходы. Развешанные тут и там гирлянды, фонарики, лампочки делали город веселым и нарядным, как одна большая новогодняя елка. Внизу было шумно и бестолково: город готовился к встрече Нового Года.
Михаил посмотрел на этот живой шевелящийся муравейник и горько усмехнулся.
Вся эта праздничная суета только оттеняла его теперешнее состояние. Он не хотел бы портить настроение тем несчастным, что окажутся там, когда он достигнет низа.
Зажав в руке массивный резной крестик из хромированного серебра, Михаил устроился на карнизе. Он хотел в последний раз полюбоваться этим миром, ощутить его прелесть, теплоту, которой не хватило на маленького человечка.
Нет, Михаил не жалел себя, на себя ему было наплевать. Он вспоминал маму и Настюху, глупую маленькую сестрёнку, которая без него обязательно вляпается в какую-нибудь историю. Но расхлебывать будет уже некому.
Михаил закрыл глаза. Горло жгло, дыхание перехватывало. Хотелось завыть, завыть отчаянно, безнадежно, тоскливо, так, что все собаки в городе поджали бы хвосты, лишь услышав этот вой. Вой зверя, загнанного в угол. Смертельно раненного зверя.

Как они будут без меня, единственного кормильца в семье?
А как они будут с тобой? - спросил в голове ехидный голос, - как смогут тебя вытерпеть, тебя, больного психа, сбежавшего из дурки? Наркомана?
Я исправлюсь! Я откажусь от этой дури!
А ты сам-то в этом уверен?
Да!.. Почти…
Между «да» и «почти да» - пропасть, которую тебе не преодолеть.
Тогда я просто в нее шагну.
Что ты и собираешься сделать. Приятного полета!

Михаил всё-таки завыл. Тихо, на грани слышимости, но с болью, разрывающей сердце и душу. Если эта самая душа у него есть.
Крестик в руках нагрелся. Михаил прижал его к груди, впитывая тепло.
- Миша… - произнес робкий голос сзади.
Михаил вздрогнул и открыл глаза. Слишком знакомым показался ему этот голос.
- Миша, пожалуйста, не надо! - Голос Настюхи срывался на хриплый крик, она еле сдерживалась от слез. - Мишенька…
- Уходи, Настя. - Михаил не обернулся, лишь стараясь, чтоб его голос звучал если не уверено, то, по крайней мере, убежденно.
- Нет, Миша, я не уйду! - Настя взяла себя в руки. - Без тебя никуда не уйду!
Михаил повернулся. Настюха стояла бледная, и без того огромные глаза сейчас были болезненно раскрыты, губы дрожали. Она была на грани истерики.
- Малыш… - Михаил попытался провести ладонью по ее волосам, но она отшатнулась от него. - Ты еще не понимаешь…
- Это ты ничего не понимаешь! - Настя сорвалась, ее понесло. - Ты не понимаешь, как нам с мамой будет без тебя плохо! Ты эгоист, ты думаешь только о себе, сбегаешь от своих проблем, даже не попытавшись их решить. Да, это проще всего - прыгнуть и на несколько секунд забыться, а потом и не вспомнить вообще ничего. Ни меня, ни маму, ни папу, ни свои бесподобные картины, которые ты унесешь вместе с собой. А ты знаешь, как тебя Ленка любит? Сколько она тебе сил отдает ежесекундно? Думаешь, ей будет лучше, если тебя не станет? Да она за тобой прыгнет, дурак!
Михаила как будто ударили.
- Какая Ленка? - Тихо спросил он.
- Дёгтева, кретин!
Михаил опустил глаза, он был подавлен всем тем, что на него сейчас выплеснула Настюшка.
- Малыш, но ты же знаешь, что я не смогу…
- Да всё ты сможешь! - Настя уже злилась на него, злилась не на шутку. Сейчас она была способна на всё. - Всё сможешь! Если захочешь…
- Но я не хочу…
- Ты должен, ты обязан, у тебя есть я и мама. И Ленка тоже есть.
- Настюшка… - Михаил чувствовал, что сейчас уже просто разревется, и опустил глаза. - Прости, но…
- Смотри!
Михаил вскинул голову. Настя указывала куда-то в правую от него сторону. Он повернулся.
На крыше этого же дома невдалеке от них виднелись две фигуры. Похоже, это были мужчины, один был одет в светлый плащ, другой в кожаную куртку. Они о чем-то яростно спорили.
Михаил не мог понять, что они там забыли, и зачем им в новогоднюю ночь потребовалось забираться на крышу.
Вдруг они резко перестали ругаться и обернулись на них. Михаил почувствовал себя не в своей тарелке: они оба глядели только на него, как будто Настюшки тут и вовсе не было.
Внезапно, сильно оттолкнув своего спутника, тот мужчина, что был в куртке, перепрыгнул через карниз.
И черная кожа только два раза успела мелькнуть бликом, отсвечивая от зажженных окон. Всего двадцать этажей, подумаешь, какая высота!
Михаилу стало жутко.
Он заглянул за край карниза, куда свешивались его ноги. Внизу, на асфальтной ленте, жуки-машины останавливались, потому что не могли объехать темное тело, в нелепой позе разлегшееся прямо посреди дороги.
Михаил с криком сполз с края карниза, упал на загудроненное полотно крыши. Его тут же обняла Настюшка, крепко и с надеждой вцепившись в одежду. Он провел рукой по ее теплой ладони, улыбнулся.
- Спасибо, малыш… спасибо…
- Не пугай меня больше так…
- Никогда…

***
 
- Рик, вставай. - Сабби стоял над телом, лежащим на асфальте. - Михаил уже не собирается прыгать.
- Да знаю я! - Ответило тело приглушенным, но возмущенным голосом. - Он и не собирался.
- Собирался.
- А я говорю, не собирался, - всё еще возражал Рик, уже поднявшись и отряхивая любимую кожаную куртку, - он бы не смог. Он не суицидник. Духу бы не хватило. Он так, с горя побеситься. Тем более, его сестренка пришла, и он тем более не смог бы, на ее-то глазах.
- Да, молодец, Настенька. Ей бы в психологи.
- Так в чем проблема? - удивился Рик.
- Право выбора… - Видя, что напарник уже оправился, Сабби сделал шаг на тротуар, оглянулся на Рика, проверяя, догоняет ли он, и пошел.
- Думаю, после такой практики, она поймет свое предназначение.
- А я знаю это.
Рик подозрительно посмотрел на Сабби и расхохотался.
- Ишь, жук! - В восхищении произнес он. - Я бы в жизни ни догадался.
- Именно поэтому, ты - не я.

Вот она ждет, волнуясь,
Вот поспевает чай.
Я на перекрестках улиц -
Меня выходи встречай.
Мне бы антиударное сердце,
Мне бы солнцезащитный взгляд,
Мне бы ключик от этой дверцы –
В ампуле быстрый яд.

Похоже, забили на все
Капитаны небесных сфер:
Курят в открытую форточку
И плохой подают пример.
Они ни в кого не верят
И никогда не плачут:
Бог, открывающий двери,
Ангел, приносящий удачу.

- Слушай, мы, по-моему, здесь уже были… - озабоченно озираясь, сказал Рик, - это ведь та самая палатка, где мы купили диски!
- Ну да, и они всё еще крутят ту же самую песню. - Кивнул Сабби.
- А может, это мы всё еще крутимся на той же самой песне… - тихо добавил Рик. Сабби отрешенно посмотрел на него и пожал плечами. Похоже было, что он просто не расслышал.
***

Стакан с чаем в руках остыл. Сахар класть уже было бесполезно: не растает. Ирина поболтала ложечкой в стакане, но так ничего больше не придумав, перелила его в жестяную кружку и поставила на плиту подогреться.
Ирина посмотрела на часы. Скоро должен прийти Саша, он обещал. Хоть Новый год они встретят вместе, раз уж не получилось увидеться раньше.
Ирина грустно улыбнулась.
Обещал. Сколько он обещал, но так ни разу и не сдержал своих обещаний. Но она всё равно ждала знакомых шагов в подъезде, стука в дверь, любимого голоса.
Чай зашипел, показывая, что давно уже горячий. Ирина вскочила, выключая конфорку. Прихватка в форме котенка - Сашин подарок - как обычно спасла ее от ожога. Она перелила чай обратно в стакан, но пить ей уже расхотелось.
В подъезде раздались шаги, и Ирина бросилась к двери. Но шел не один человек, их было как минимум двое.
Ирина чуть не взвыла от разочарования. Опять ошиблась!
Но неожиданно раздался знакомый стук в дверь.
- Кто там? - С надеждой спросила она.
- Ириш, открывай, это я. - Произнес любимый голос.
Она быстро справилась со всеми замками.
За дверью стоял ее Саша в длинном светлом плаще. Она сразу кинулась к нему, проверяя, не сон ли это. А он стоял и улыбался, но глаза у него было уставшие, измученные.
- Что с тобой? - В тревоге спросила она, проведя рукой по его лицу.
- Много работал. - Коротко ответил он, нахмурившись. - Давай не будем об этом?
- Конечно, конечно! - Заторопилась Ирина. - Ты пришел. И это самое главное.
- Да, пришел… - Ответил Саша, прижимая ее к себе. - Пришел…
- Простите, что мешаю, не хочется прерывать вашу милую беседу, но, Александер, ты меня не представишь своей даме? - Раздался обиженный голос из-за его спины.
- А… - с неохотой отрываясь от Ирины, разочарованно произнес Саша, - Ирина, познакомься, это мой напарник, Эрик.
Из-за Сашиной спины возник длинноволосый, симпатичный мужчина примерно одного с Сашей возраста, в кожаной куртке и с аккуратной маленькой бородкой. Хитрые глаза глядели насмешливо и весело. Ехидная улыбка не сползала с лица, но он скорее смеялся не над собеседником, а над самим собой, и оттого не казался неприятным. Даже, пожалуй, вызывал уважение.
- Можно просто Рик, - представился он, протягивая руку для рукопожатия, - а вы, если не ошибаюсь, Ирина? Саша много о вас рассказывал. Да ведь, Александер? - Ехидно поинтересовался он.
- Утихни.
- Э, нет, теперь уж меня не заткнете!
- Ириш, подожди, мы сейчас поговорим, а у тебя чай остывает.
Ирина кивнула и пошла на кухню. Она умела уважать чужие тайны.

- Рик, будь человеком, - Сабби повернулся к спутнику, - дай нормально попрощаться. Пожалуйста.
В его голосе была такая нечеловеческая боль, что Рик не стал даже отшучиваться. Иногда и клоуны бывают людьми. Он понимающе кивнул и вышел из квартиры, бросив на ходу:
- Я на улице.

Ирина допивала чай, когда в кухню вошел хмурый Саша. В глазах его плескалась такая печаль, что сердце у нее заныло. Она почему-то подумала, что видит его в последний раз. Тут же попыталась отогнать эту мысль, но почувствовала, что права.
- Да, Ириш, ты права.
Если бы она не успела поставить чашку на стол, то пролила бы недопитый чай себе на колени.
- Почему? - Только и смогла спросить она.
- Я уезжаю.
Ирина посмотрела на него и хотела задать вопрос, но он опередил ее:
- Навсегда.
Она опустила глаза. Их уже туманили слезы, которые так незаметно подкрались к ней. Вдруг его рука коснулась ее щеки, он вытер слезы.
- Не надо. Я не стою этого.
- Но почему, почему, почему ты? - Рыдая, она схватила его руку и не хотела отпускать. Он не отнял, он крепко сжал ее маленькую ладошку. - Почему не этот, как его, Эрик?
- Он тоже.
Она больше не могла ничего сказать, слезы душили ее. Саша опустился перед ней на корточки, зажав ее голову в ладонях, поднял, поглядел в глаза.
И спросил:
- Ты обещаешь мне, что не будешь больше плакать?
Она закивала, целуя его руки, не отпуская их от себя, не отпуская его от себя.
- Мне пора. - Саша встал.
Ирина вскочила, обняла его, забормотала:
- Я пойду с тобой, куда угодно, лишь бы с тобой вместе.
Он, грустно улыбаясь, подхватил ее на руки, отнес в комнату, посадил на диван.
- Не забывай меня, ладно? - Он поцеловал ее в лоб, нежно проведя по волосам. - Если не забудешь, значит, я всегда буду с тобой.
Она схватила его за руку, но он мягко отстранился.
- Просто не забывай.
И вышел из комнаты. Вышел быстро, так, чтобы не успеть испугаться своего поступка.
Скрипнула дверь.
Саша ушел.
А Ирина уткнулась в подушку, забывая о своем обещании не плакать.

Из подъезда Сабби вылетел мрачный и злой. На его закаменевшем лице Рик увидел - и не поверил себе - следы слез. Скупых, мужских, но горячих, как лава вулкана.
Внезапно из переулка, в котором они намедни покупали диски, раздалось:

Вот вам заветная тайна,
Вот отчего и зачем:
Из городов случайных
Мы неслучайные все.
Время неведомой силой
Крутит с легкостью стрелки лет,
И с легкостью невыразимой
Опускается снег в снег.

Промокшие в этом снеге,
Но довольные собой
Незамеченные никем
Возвращаются они домой.

Они ни в кого не верят
И никогда не плачут:
Бог, открывающий двери,
Ангел, приносящий удачу.

А они молча шли по тротуару. На улице уже почти никого не было. Бесшумно падали сырые снежинки.
Вдруг Рик, шедший чуть сзади, остановился. Сабби раздраженно обернулся.
Рик стоял у фонаря. Обычного уличного фонаря, который, один на всей улице, не горел.
- Не нужно мне это. - Безразлично бросил Сабби.
- А я и не для тебя стараюсь. - С полуулыбкой ответил Рик. И положил руку на столб.
Сабби смотрел на него чуть удивленно, но с одобрением.
А между тем, фонарь загорелся.
И совсем недалеко, в соседнем доме, на первом этаже, в квартире с деревянной дверью без звонка, в комнате, где стоял старый диван, смертельная тоска отпустила сердце Ирины, имевшей несчастье полюбить Бога.