Не герой

В жизни подвигу мало места,
Но много мест для дурных идей.
Он придумал себе принцессу
И отнес свое сердце ей.
 Группа «Машина Времени»

За окнами мелькали деревья. Сгущались сумерки, и в вагоне пригородной электрички становилось темно. Дробный стук колес заглушал тихие разговоры пассажиров. Надежда прислонилась лбом к прохладному стеклу и вздохнула. Осталось совсем немного, и она будет дома.
Электричка, будто издеваясь, не спеша подползала к станции. Люди вставали и торопливо семенили к выходу. Станция перестала двигаться перед глазами, народ стал выходить. Ожидая, пока толпа протиснется в открывшиеся створки, Надежда без интереса поглядывала в окно. На освещенном перроне было видно, как люди расходились в разные стороны.
Только один человек не двигался с места. Надежда узнала ЕГО. Ничем не примечательный мужчина лет тридцати пяти, небритый, в пыльной одежде, с красными от недосыпа глазами и смертельной тоской во взгляде. Ничем не примечательный, кроме того, что каждый день ранним утром он приходил на эту станцию и до захода солнца оставался здесь, с мольбой встречая и провожая проходящие электрички. И чего-то ждал, ждал, ждал…
Уже несколько лет.
Надежда с раздражением потерла грудь: вновь заныло сердце. Но на этот раз не из-за болезни. Просто она не могла без боли смотреть на этого человека.
Решение пришло само собой. Надежда схватила сумку с тетрадями, на которой позванивал брелок в виде черной чайки, и вылетела из вагона, расталкивая пассажиров. Давал знать о себе талант репортера.
«Только бы не опоздать!» - стучало в висках разгоряченной кровью. Надежда спрыгнула на перрон, огляделась. Он стоял шагах в двадцати от нее и пристально вглядывался в лица выходящих. На секунду их взгляды встретились, и Надежду обожгло терпкой горечью потери. Но он безразлично скользнул по ее лицу глазами и отвел их.
Надежда в недоумении тряхнула черными кудряшками и, подобно крейсеру, раздвигающему льдины, двинулась сквозь толпу. Но уставшие и злые люди не хотели пропускать наглую девчонку, и Надежде удалось приблизиться к нему только тогда, когда на станции почти никого уже не было.
А он всё стоял и ждал, всё так же внимательно глядя на электричку. Двери закрылись, и вагоны один за другим поползли дальше. Только в этот момент мужчина очнулся и с удивлением посмотрел на Надежду.
- Девочка, тебе чего? - Изумленно выдавил он. Голос у него был хриплый и глухой.
- Я хотела вам вопрос задать! - Выпалила Надежда и увидела, как округляются глаза мужчины. Он судорожно схватился за карман, где у него, наверно, лежал кошелек, но, убедившись, что тот на месте, расслабился.
- Ну задавай.
- Скажите, пожалуйста, - Надежда от волнения кусала губы, - а почему Вы здесь стоите?
Он изумленно почесал щетинистый подбородок.
- Каждый день. - Добавила она.
Мужчину как будто ударили - он дернулся и опустил глаза.
- Тебя как зовут? - тихо спросил он.
- Надя. - Вылетело машинально.
- Давай присядем где ни будь, Наденька?
Надежда почувствовала, что дотронулась до гниющей раны, всё еще кровоточащей и живой.
Она кивнула:
- Недалеко есть кафешка. Можно в нее. - И пошла не оглядываясь. Она и так знала, что он идет следом.
В маленьком помещении с барной стойкой и пластиковой мебелью они взяли бутылку лимонада и сели под дешевой акварельной картиной. Некоторое время оба молчали, понемногу отхлебывая из одноразовых стаканчиков.
Когда бутыль опустела, он прокашлялся и начал:
- Конечно, тебе может показаться эта история донельзя банальной. Но она бесконечно дорога для меня, так что выслушай, пожалуйста. Раз уж спросила…

…Всё произошло в этом городе. Я работал менеджером в маленькой компьютерной фирме. Мои будни, как у миллионов людей, были серыми, такими же были и праздники. В общем, обычная блеклая жизнь.
Бесконечную полосу одноликих секунд и лет разорвала она в тот самый момент, когда, три года назад, распахнула двери нашего полуподвального магазинчика. Воплощение легкости, беззаботности, она впорхнула, осветила всё вокруг и всего-то купила принтер! Я был поражен мягкими глазами за прозрачными линзами очков, ее отнюдь не совершенные формы почему-то заставили меня засмотреться, я долго не мог прийти в себя. Потом всё-таки я понял, почему так вышло: она была не то чтобы красива, но как будто светилась изнутри, согревая одним лишь своим присутствием.
Как только она вышла из магазина, я по привычке просмотрел гарантийный талон, выписанный на ее имя – Вера Липовец – и забыл о необычной покупательнице. Забыл до тех пор, пока она не начала мне сниться. В этих снах она просто плела венок, гуляла по саду, качалась на качелях. И всегда ее окружало что-то светлое и чистое, подобно тому, из чего была сотворена и она сама. Знаешь, Надя, с моих снов можно писать иконы девы Марии. Только нимба не хватает. Ведь и животные ее не боялись, и трава под ногами не проминалась. Святая, да и только.
Я просыпался с ее именем на губах, как молитву целыми днями повторял его. Это было так красиво, такое чистое невесомое чувство, действительно напоминавшее христианскую веру. Только это была моя Вера. А ведь я тогда уже был далеко не романтичным юнцом, искавшим прекрасную принцессу, которой надобно посвящать стихи и песни. К тому моменту я много лет жил гражданским браком с бывшей однокурсницей. Я не мог понять, откуда в моей сугубо реалистичной голове блуждают такие нематериальные мысли. Знаешь, что самое смешное? Я носил талон с ее именем у сердца. Глупо, конечно, но как я мог его выбросить, когда там значилось «Вера Липовец» и ее рукой была поставлена подпись?
Через месяц я понял, что мне необходимо ее увидеть, несмотря на то, что ее образ не покидал меня ни на секунду. Но черты в памяти смылись, осталось только смутное ощущение тепла. В талоне был написан ее адрес и телефон. Я так часто и так внимательно изучал их, что запомнил телефон наизусть, хотя и был уверен, что никогда по нему не позвоню. А жила моя Вера - по-другому я просто не мог ее называть - около станции. И, конечно же, я пришел туда.
Два дома в два этажа - вот и вся улица, но тогда она показалась мне огромным проспектом. Я знал ее дом, ее квартиру, и не составило трудов вычислить ее окна. Некоторое время я стоял в нерешительности, глядя в эти окна. Вдруг в одном из них показалась ручка, маленькая быстрая ручка, поправившая занавеску. Ты знаешь, Надя, в эту секунду моё сердце дернулось и… остановилось. Ну точно юнец, честное слово! Но, сказать по правде, мне и теперь совсем не стыдно за этот свой порыв, ведь даже мальчишкой я не испытывал ничего более прекрасного.
Я начал приходить к этому дому, заглядывать в эти окна. Иногда в них мелькали ее ручки, иногда толстый рыжий кот, иногда лейка. Каждый день меня тянуло туда, это стало моим наркотиком. Если не получалось прийти, то я начинал чахнуть. Это была какая-то болезнь, мания. Но мне не надо было ничего другого.
Из-за этой «болезни» мне пришлось расстаться с бывшей однокурсницей, меня выгнали с работы, я подхватил воспаление легких. Но все эти потери - ничто по сравнению с тем, что я мог прийти к этому дому и не увидеть живого дыхания ветра на занавесках в ее окнах. Бабульки во дворе постепенно стали коситься в мою сторону. Мне не было до них дела. Друзья просили опомниться. Мне было плевать. Однокурсница умоляла вернуться. Я посылал ее. Я стал полноценным наркоманом, в буквальном смысле бомжом, таким, каким ты видишь меня сейчас. А мой наркотик даже не подозревал об этом.
Но вот однажды то, чего я так боялся, случилось: я пришел к умершим окнам. Нет, Надя, занавески на окнах висели, но это были простые тряпки, они не дышали, окна казались голыми и пустыми. Где-то я слышал, что если у наркомана нет очередной дозы, то начинается ломка. Я тоже почувствовал, как меня ломает. Я бросился к бабушкам, сидящим на лавочке, и своим полуобморочным состоянием разжалобил их на признание, что Вера Липовец около получаса назад уехала на станцию. И я полетел туда.
Она была минутах в двух езды от дома моей Веры. По дороге я прокручивал в голове миллионы причин, которые могли заставить ее срочно уехать из города, не взяв с собой вещей. Это могла быть болезнь или смерть близких, неожиданные финансовые проблемы, срочный вызов по работе. Но ни одной из этих причин не был мужчина. Я настолько свыкся с мыслью, что она - святой ангел, что не мог представить рядом с ней кого-нибудь. Даже себя. Для меня она была чудом, которому следует поклоняться, а не ставить его с собой вровень.
Электрички ожидало много людей, но Веру невозможно было не заметить среди них. Она не была частью толпы, она возвышалась над ней. И это чувствовали даже собаки.
Почувствовал это и я. Но когда я увидел Веру там, на станции, мне стало понятно, что она совсем не та, к какой я привык. Она не была ни печальной, ни безмятежно веселой, ни устало-снисходительной, как в моих снах. Она была счастлива. Ее глаза освещали всё вокруг, а взгляд говорил: «Почему же ты не улыбаешься? Посмотри, как прекрасен мир! Хочешь, возьми кусочек моего счастья, ведь оно такое огромное, что хватит на всех!»
Представь, Наденька, я не хотел брать кусочек ее счастья, потому что оно мне было чуждо и неприятно. Ангелы не могут быть счастливы, они дарят это счастье людям. Всё, до последней капли, поэтому у них самих его не остается.
Подошла электричка. Толпа шатнулась, заколыхалась и пришла в движение. Двинулась в ее сторону и Вера. У нее не было с собой ничего, она легко влетела в вагон и исчезла.
Я не пошел за ней. Не сел рядом, не спросил, почему она уезжает, и вернется ли. Я плакал, потому что МОЯ Вера только что умерла…

-…Спасибо, что выслушала, что помогла мне освободиться. Ты действительно Надежда. Знаешь, я лишь сейчас осознал, что больше не приду на перрон. Не приду, потому что боюсь встретить ту Веру, которую я не знаю. Боюсь понять, что всё это время любил ангела, которого придумал себе сам. Я не герой, понимаешь?
Он резко поднялся и, бросив на стол деньги за лимонад, быстро вышел из помещения, мгновенно растворившись в сгустившихся сумерках.
Надежда удивленно смотрела вслед такому сильному и одновременно такому слабому человеку. «Я не герой». Этими словами он вынес себе приговор.
На следующий день он не пришел на перрон. И на следующий тоже. Он перестал бояться и ждать, перестал искать, потому что свою Веру, ту, которая всегда рядом, с которой всегда хорошо, он уже нашел.
А другая ему и не нужна.

июль-август 2006 года