Марафон

 "Схвати судьбу за горло, словно посох"
 (В. Высоцкий)

 
 Злая, Груня встала с постели. Включила светильник. – Начало пятого. Рано. Сегодня воскресенье. На дворе – осень. А осень нынче стоит грязнущая. На днях даже выпал снег, улицы заледенели так, что Груша у подъезда хлопнулась со всей своей мощи! Прокляла всё на свете: и сволочную осень и дворника Захара, и свою нескладную жизнь. Теперь вот синяк красуется на всё колено. Потом лил дождь и размочил снег – на улицах развезло. И что за погода, чёрт её знает! Курятник спит последним предутренним сном, с которым тяжело расставаться в такую погоду.

«Ладно, спите, люди добрые, мир вам! Кто виноват, что у меня бессонница?» Груша накинула халат, приблизилась к окну. Ночь отходила... В открытую форточку сквозил сырой предрассветный холод, который окончательно прогнал дремоту. Тёмная синь. Дождь поливает голое дерево, а на ветке мокрой тряпкой хлещется драный целлофановый мешок. Стучатся-колотятся дождинки, словно, просятся в гости, но, неприглашённые, без сил стекают вниз. Женщина легонько прошлась пальцами по влажному стеклу. Тоска... На дворе сердито рявкнул Пузик – ему-то чего не спится? А вон и за стеной... в такую-то рань, кто-то бухтит – костерит кого-то... не разобрать... Опять Евдоха что ли? Послышались прерывистые стоны, неистовый скрип и буханье об пол. И вновь недовольное ворчание – в стенку затарабанили, кто-то заматерился: «Да, в концах-то концы, вы дадите сёдня людя;м спать-то иль нет?!»

Ночь на дворе всё ещё молчит – всё ещё рань... И льёт как из ведра. И ещё не толкается на автобусной остановке народ, а уж дворник-Захар в своём огромном дождевике с башлыком, похожий на Смерть, при свете мутной луны и фонаря соскребает лопатой мусор у ворот и, кашляет глубоко и с надрывом. Тусклая тень скользит за ним по дорожке и ломается на заборе и открытых воротах. Неожиданно звонко закукарекал петух, и за ним враз всполошились кудахтаньем куры и деловито захрюкал поросёнок Борька из гаража хозяйственного огольца – Игнашки Рыбина. Тут же громким лаем нараспев, обрываясь и давясь, залился Пузик – любимец-дворняга.

Захлопали, завизжали, заскрипели двери. – Курятник нехотя просыпался...

Да, бегут деньки, скорым поездом летят! Только вчера же ещё была молодой да зелёной Грушенькой! А теперь, не успела оглянуться, и она уже бабка! Тает время, растворяется... А жизни-то ещё и не видела! И никакого просвета.

Затянув шторы, женщина прибавила огня. Взяла книгу... Но слышатся Груне намедни сказанные ей слова батюшки Николая, что служит в Белой церковке за Зелёным базаром: «Я вижу страдающую душу твою. Застекленевшую. Только со временем спрячется куда-то тоска, и вдруг, нет-нет, да и заплачет смятенная душа вновь... Оттает. Ступай с Богом, дочь моя. И всё будет!» И вторит ему голос ворожейки-Александровны, раскинувшей на той неделе карты: «Скорая перемена у тебя, дева. Вот он Король-от твой! Вот он: не сёдня-завтри образуется!» «Дай то бог!» – тётка Груша вспомнила хроменького на обе ножки сизого голубка, топтавшегося на карнизе у Нюры и задремала.

Женщину разбудили музыка, громкие голоса с улицы. «Что за праздник?» Она распахнула окно. – Хлынуло весёлое солнце, облило комнату золотым теплом – как будто и не было ночного ливня! Удалой сквознячок тряхнул занавеску, разлохматил волосы. Груша высунулась на улицу. Необычно чистая, умытая дождём мостовая радовала взор. Заплатки лужиц на обочинах выстреливали в глаза солнечными осколками. Вдоль непривычно затихшей трассы, за переездом, разноцветными пятнами одёжек толпился народ – яблоку негде упасть! Одни сидели на раскладных стульчиках, другие стояли. Все были в каком-то ожиданье. По обе стороны волновались на ветру привязанные к столбам транспаранты: «Все – на марафон!»

– А-а-а, вон что... Хм, придумали тоже! – женщина закрыла окно. – Хлеба надо, схожу-ка. – Груня включила воду и... прилипла к зеркалу, будто первый раз себя увидела. – Господи! Вот толстуха-то! тьфу! – она потрясла рукой – студнем заколыхались вялые мышцы. – А живот-то... квашня-квашнёй... – Груня прищурилась, растянула мешки под глазами, – да-а... ошибка природы: нос крючком, морда – кувшином... Ну и чёрт с тобой! – сказала себе Груня, наверное, в сотый раз. – Блин, хоть к зеркалу не подходи, честное слово. Какая уж там «самая обаятельная и привлекательная»? Да... улетело время... улетело...» Она взяла косметичку, привычно стала рисовать лицо. Надела парик, уложила в причёску. – Ну, вроде, и на человека похожа... Наскоро выпив чаю, Груша накинула лёгкую размахайку и вышла на улицу. А там – галдёж, свист и крики!

– Лёха-а, жми! Лёха-а! – горланили ребята хилому пареньку. Распаренный Лёха, то и дело оглядываясь, плетью тащился по булыжной мостовой. Мокрая синяя лямка путалась на плече.

Народу полно. Груша встала на обочине. Школьники «отмарафонили». И снова гвалт! Свист! – Идут инвалиды, в том числе, и со швейной артели, что по соседству. Бегут, обгоняют друг друга безрукие, хромые, на протезах и костылях. У всех манишки с номерами. На колясках, подавшись вперёд, нервно крутят руками колёса безногие марафонцы. Каждый пытается вырваться вперёд! Но вот, слышнее и слышнее, раздаются металлические хлопки по мостовой. Что это? За домами никого не видно...

Все ждут, присматриваются... Хлопки всё ближе... И вот он! Появился! Восхищённый рёв, свист и гул аплодисментов заглушают хлопки. Спортсмен, лет тридцати пяти, волоча безжизненные ноги с металлическими латами на коленях, сильно размахнувшись, шлёпает о булыжники рукой со стальными накладками. Упирается рукою, перенося тяжесть крупного тела, гусеницей подтягивается. Бросает вторую руку с накладкой... «Приветствуем участника под номером пять! – вливаясь в какофонию одобряющих воплей, гремел репродуктор, освещая ход соревнований. – Спортсмен упорно приближается к финишу! И... вот он... ну-у... Финиш! И номер пять закончил соревнование. – Поздравляем!»

Груша разинула рот. Она забыла, куда пошла... Она стояла, потрясённая... раздавленная... Очнувшись, расплакалась. Закрыв лицо руками, примчалась домой. Там дала волю слезам. Ревела навзрыд! Удивление, сострадание, восхищение, стыд – всё перемешалось.

– Дура! Дура! Какая же я дура! – кричала она, захлёбываясь слезами. – Да ведь это же я – увечная! убогая! Господи! Ну почему же мне жизнь-то не в радость? Почему-у? Чего ж я кисну-то всё время? Я – сильная, здоровая тетёха. С целыми руками и ногами. Чем вечно недовольна?

Женщина ещё долго корила себя. Истерика прошла. Стало легко, словно внутри прорвался нарыв. Груша успокоилась. Привела себя в порядок, опять вышла на улицу – в магазин же так и не сходила.

Откипели марафонские страсти. Денёк разгулялся на славу! В хлебный идти не хотелось. Груня устроилась на скамейке и бросила взгляд на обочину. – Весёлая былинка, пробившаяся сквозь трещинку в плотном настиле, подалась синей головкой к солнцу. Покачиваясь на ветру, она, будто, восторженно кричала всему живому: «Смотрите, смотрите все – как хорошо! Как хорошо жить! Ка-ак хо-ро-шо жи-и-ить!» Груша улыбнулась: «благодать... живёт себе... уж тем и рада». Пролистав быстрыми крылышками парной воздух, на цветочек осторожно присела раскрасавица-бабочка. Неожиданно подняли скандал воробьи, раздирая прибитого ночным дождём червяка. Удалой паренёк-колобок с соской, радостно хлопая в ладоши, прокосолапил сквозь воробьиную стайку – птички недовольно разлетелись.

– Надо же, какая погода хорошая!

– Ну. Прям, как летом, даже не верится, что снег был.
Груша не сразу заметила молодых людей на другом конце скамейки.

– Здорово прошёл марафон, правда? А ты, Кир... ну просто молодец! Честно! – кого-то похвалил девичий голос.

– Ай, ничего особенного, – низким басом отмахнулся тот, кого назвали Киром.
Женщина покосилась на голоса. Киром оказался спортсмен, который некоторое время назад полз, громыхая по мостовой. Ребята сидели в инвалидных колясках.

– Ну чё... разбегаемся?

– Угу! Отдохнуть надо, завтра дел по уши.
Молодёжь разбрелась. Кир остался у скамейки. Большими руками, он затягивал ремни на коляске. Груша незаметно присматривалась к человеку, который вызвал у неё столько эмоций. – Широкоплечий. С копной пшеничных волос. Он явно не торопился. Кивнул на карапуза: «Симпатичный пацан!»

– Хорошенький, – согласилась Груня и тут же спросила: – Извините, это вы в марафоне «по-пластунски»?

– Да, – засмеялся Кир, – «по-пластунски» – это я! Представляете, до финиша остаётся всего – ничего, а тут, как на грех, с телеги отваливается колесо, – мужчина оживился, заново переживая аварию. – Ну вот... пока друзья колесо прилаживали, я по-быстрому и облачился в «доспехи» – держу их при себе на такой вот «пожарный» случай, – пояснил он, – ну и «по-пластунски» или «кролем», уж и сам не знаю, как получилось... добрался до финиша. Смешно, конечно, но нельзя было время терять.

– Не смешно, – возразила Груня, – нисколько. Вы ведь и, правда, молодец. – Женщина с уважением посмотрела на собеседника.

– Может быть... спасибо, – засмущался Кир. – Вы интересуетесь спортом?

– Скорее – нет. Вышла в магазин да вот задержалась. Люди смотрят, ну и я остановилась.

– А вы в этом бараке живёте! – неожиданно хитро улыбнулся Кирилл. – Я тоже недалеко. Во-он в том доме... видите, за гастрономом! – рукой указал он. – Недавно переехал. Так что, мы – соседи. Может... познакомимся?! Я – Кирилл.

– Тётя... ой, Груша я! Можно просто Груня. А откуда вы знаете, что я живу здесь?

– Знаю... – уклончиво ответил парень. Кирилл словоохотлив. – Абсолютно не хватает времени, – сокрушается он.

– Серьёзно? А чем же вы так заняты?

– Чем занимаюсь? – молодой человек пристально посмотрел на Груню, задумался, откинулся на спинку, – чем занимаюсь... Много, чем. Сразу не ответишь, долго перечислять. Короче, скучать некогда.

– Ну всё же... – Груше было удивительно, какими такими делами может по горло быть занят... инвалид.

– Работаю. Программистом-дизайнером. – Кирилл, наморщив лоб, загнул палец. – Потом – спорт. Это обязательно. Выезжаем на природу. В театрах бываем. Не часто, правда. Что ещё?.. Стихи люблю, особенно Высоцкого. Сам немного балуюсь-сочиняю. Видите, сколько порассказал! – Он приподнялся в коляске, сел удобнее. – Опекаем инвалидов-малолеток в специнтернате. Каждое посещение – им праздник! Вы бы видели глаза этой детворы! – Кирилл покачал головой, лицо его порозовело, – как они ждут нас! Я вот их рисовать учу. Правда! Там уже целая галерея. Ещё... для интернатовских у добрых людей собираем добротную одежду, книжки-игрушки. Сбросились и на той неделе их школе компьютеры подарили!

– Надо же...

– Вот я расхвастался! – громко осадил себя Кирилл. – Ещё не надоел своей болтовнёй? Что-то сегодня раскудахтался...

– Верите, мне интересно. Очень, – искренне призналась Груня. – И ещё чем-то занимаетесь?
Мужчина кивнул, – инвалидов находим, которым жизнь не в радость, – он грустно вздохнул, – есть такие. Вытаскиваем из депрессии и, как паровозом, тянем... за собой.

– Смотри-ка... Получается?

– Не всегда легко, но получается. – Кирилл сорвал жухлый листочек с куста, помял.

– Депрессия – штука опасная. Так влепит иной раз, что хоть «караул» кричи или ложись и помирай! По себе знаю, – он горько покачал головой. – Так что... нельзя ей поддаваться. Да что я всё о себе да о себе! Расскажите и вы чуточку о себе, – мужчина улыбался и смотрел выжидающе.
Груша взглянула на него: солнце красиво подсвечивало пушистые ресницы, а добрые глаза собеседника лучились теплом! Груня кожей ощутила это необыкновенное тепло... Тепло витало в воздухе, обволакивало! «Мистика какая-то... Странно...»

– Да мне, собственно, и рассказывать-то нечего... – растерялась Груша.
Кирилл располагает к себе необыкновенной мягкостью и простотой. И не было удивительного в том, что Груне легко с ним. К тому же, он недурён собою, непринуждён и остроумен. Груше так и хочется всю свою душу выложить этому человеку. Но, что же может она рассказать? Поплакаться, как скучно живётся ей, ломовой бабе? «Ну, пожалуй, кое-что-то и расскажу...» Они говорили, говорили и говорили...

И опять Груша не спала всю ночь. Думала о новом знакомом. Прокручивала в памяти разговор. «Он давно знает, где живу. Интересно... Наблюдал за мной, что ли?» Уснула лишь под утро.
                *
Груня откинула штору. Погодка – чудо! Она торопливо подошла к зеркалу. Мельком взглянула... «Во! Ктой-то?..» – На неё смотрело доброе миловидное лицо. «Оч-чень даже ничего! – удивлённо хмыкнула Груша, – откуда я взяла, что морщин полно? – она кокетливо подмигнула отражению. – Ну-ка, свет мой, Зеркальце... – женщина улыбнулась, – ну... упитанная... слегка, так и похудеть можно!» Груша навела марафет, отошла от зеркала. «И кто сказал, что жизнь прошла? Да мне лет-то... господи, всего-то – ничего!» Целый день у Груши было отличное настроение. Она вся светилась.
Нюрка-почтариха недоумённо пожимала плечами.
 
– Грунь, чёй-то с тобой сёдня, влюбилась что ли?

– Новый год на носу, вот и рада! Обожаю этот праздник, между прочим! – отшутилась Груша. Она не хотела сглазить возможное счастье.

– Ничё себе «на носу»! До нового-то года ещё больше двух месяцев!
Впервые за много лет Груша с удовольствием бежала домой. А вечером позвонил Он.

Назавтра Он позвонил снова. Потом позвонил ещё. Влюблённые встречались. Разговаривали по телефону. Снова встречались. Груша удивлялась, как много у них с Кириллом общего: обоим нравится Высоцкий, нравятся одни и те же спектакли и фильмы. Оба уважают цирк – этот праздник детства! Так и забыла Груня про одиночество и скуку. Кирилл звонит каждый день. В выходные они гуляют в парке у пруда, ездят на шашлыки. Вечерами катаются по разноцветным улицам. Молодой человек ведёт свой «Жигулёнок» и много рассказывает о городе, в котором оба родились и выросли. Оказывается, Груня свой город-то и не знала! Были они в оперном, филармонии. В цирке, конечно, и на выставке уральских художников в картинной галерее. Уже успели поспорить – Кирилл просто обожает Баталова, а Груня считает игру актёра пресной, во всех фильмах одинаковой.
Новый год договорились встречать у Кирилла дома: «с сыном познакомлю». А на днях «Жигулёнок» Кирилла подкатил к Грушиному окну.

– Поедешь со мной?

– Поеду, а куда?

– К малышне в интернат.

Они привезли детям книжки. Сладости, игрушки. И уже не может Груша забыть ребячьих глаз. Когда-то «глобальные проблемы» одинокой дамы оказались пылью по сравнению с детской болью, немощью. Теперь и она собирает игрушки, одежду-обувь. У сослуживцев, соседей. Покупает в магазинах.

А сегодня Кирилл у Груши в гостях. Попивают кофе, разговаривают о том-о сём.

– Кирюш, а как всё... случилось?
Он не любит вспоминать прошлое. Но сегодня уступил: как? остался инвалидом после автокатастрофы. Жена без лишних объяснений бросила его, прихватив единственного сына.

– У Высоцкого, помнишь: «Всё было не так, как хотелось вначале...» До сих пор удивляюсь: как странно всё… Мы ведь в одном классе учились. Едва дождались, когда по восемнадцать стукнет – побежали в загс. Думали: навечно. Вернее, я так думал.

– Мужчина горько усмехнулся.

– Вы не общаетесь? – осторожно спросила Груня.

– С кем? С сыном?

Груша кивнула, хотя спросила о жене.

– Через год Костик пришёл ко мне, – ответил Кирилл, – насовсем. Уж девять лет, как живём вдвоём. Два мужика. Косте – шестнадцать, заканчивает школу. Уже девочек любит! – ухмыльнулся гость. – А жена... удивляюсь… но не осуждаю, жизнь так коротка. – Он покачал головой, – у неё новая семья. Наверное, довольна. Короче, банальная история. – Кирилл отодвинул чашку, замолчал. Груша не перебивала нависшую паузу.
                *
– Бедная ты, Грунька, бедная. – как-то на кухне посочувствовала Евдоха, поддевая палкой кипящую в выварке простыню, – довыбиралась, что теперь уже... – Она плюхнула тряпку обратно в бак, качнулась назад, оберегаясь горячих брызг. Сразу обдало терпким мыльным отваром. Евдоха проворно сбросила крышку на клубы пара, повернула к Груне потное лицо, – довыбиралась, говорю, что теперь уж ты и калеке рада, – соседка укоризненно мотнула головой, отёрлась ветошкой. – А ведь у тебя...

– Слышь, Павловна... – перебила родственницу-жалельщицу Груша, подымаясь из-за стола, – чтоб ты знала: во-первых, Кирилл не калека! – Женщина убрала в шкафчик хлеб. – А, во-вторых, – Груша пристально посмотрела на толстуху, – я этого, как ты сказала: «калеку», на тысячу здоровых мужиков не променяю, понятно?! А, вообще-то... какое твоё дело? К Тоське лезешь – жить девке не даёшь, дак теперь ещё и ко мне суёшься? Не выйдет! – Груня быстро смахнула крошки с клеёнки и ушла к себе.

Удивительно, но незадолго до праздников Грунин телефон замолчал. Кирилл не звонил. «Что ж такое-то?» – женщина так привыкла к постоянному общению, что не представляла даже вечер по-другому. «Что стряслось-то?» – терялась она в догадках.

А что стряслось? – Кирилл влюбился. Всё труднее давались встречи. И он тоже думал о Груне. Да, Кирилл давно приметил эту симпатичную соседку, но даже и помыслить не мог о близости. «Конечно, зачем я ей?» Но мужчина понял, что и Груня увлеклась им. И вот тут... «Вдруг и у неё это серьёзно? Это же здорово! – радовался он. Но, поразмыслив, засомневался, – тогда... тогда я просто... не смею калечить человеку жизнь». Следом – новые сомнения: «А, может, она всего-навсего жалеет меня, страдальца, и прав Костик-то? А я уж и возомнил, чёрт знает что! Ха... инвалид-любовник! – Кирилл сморщился, – трезвоню ей каждый день, как этот... покоя не даю...»
Мужчина порывался серьёзно поговорить с Грушей. Но...  Но, прошло три дня. Кирилл молчал. Завтра 31 декабря. Груня не на шутку запереживала: «А вдруг... его уж и в живых нет?» Прямо с работы позвонила сама:

– Алло! Это... это... Костя?..

– Я.


– Здравствуйте! Пригласите Кирилла, пожалуйста, – попросила Груня.

– Не приглашу, – категорично ответил голос. – Папа ещё на работе. А вообще... хорошо, что вы позвонили. Может, встретимся?

–... с вами? – упавшим голосом спросила Груша. – А... а что с Кириллом?.. с папой?

– Ничего. Всё нормально. Просто нам с вами... Короче, надо поговорить.

Они встретились на их с Кириллом скамейке.

– Я не позволю водить папу за нос, – запальчиво начал сын, тряхнув пшеничным чубом. – Вы позабавляетесь им и бросите за ненадобностью! Он уже сейчас ночами не спит. Неужели, большая радость издеваться над человеком? – могучий парень раскраснелся, смотрел на Грушу влажными отцовскими глазами.
Вот это да! У Груни перехватило дыхание, она закрыла глаза. Проглотив оплеуху, медленно заговорила:

– Костя... а почему вы... ты... не допускаешь, что... твоего папу... можно полюбить? – Спросила она, едва опомнившись. С обидой посмотрела на парня. –Ты, правда не понимаешь, что твой папа умный, эрудированный? Сильный? – Груня подбирала нужные слова. – Что... с ним может быть интересно, в конце концов? – Костя опустил голову. Потирая лоб, он внимательно слушал. – Понимаешь, не за горами время, когда ты женишься. Отец останется один. Состарится.

– Мы с женой будем смотреть за ним.

– Прости... вряд ли это понравится твоей жене. Да и не станете же вы, молодые, безвылазно сидеть в этом городе! У вас появится своя жизнь. Кто знает, в какие дали вас потянет...
Костя, глядя исподлобья, вызывающе прошептал: – А вам что ли приятно будет ухаживать за калекой?

– Именно. – Женщина тронула парня за плечо, – знаешь... я полюбила твоего папу. Он мне не чужой. Ты можешь мне не верить, но это – правда. Да и не калека он, с чего ты взял-то?

– Я знаю.

– Ну а почему тогда: "калека», «калека"?! Калекой можно назвать кого угодно, только не твоего отца.
Они помолчали.

– Наверное... я поняла, почему твой папа перестал мне звонить... – Груша печально усмехнулась: – Хорошего же мнения вы с ним обо мне.
Костя резко встал и, не прощаясь, пошёл прочь.
               
Славное воскресное утро. Зима шалила: за окном – лежалый снег и... весенняя благодать! Вдруг всё почернело, и трахнул гром. Он трескучими раскатами прошёлся по небу, и тут же в стекло застучали капли дождя. «Нич-чего себе! Бунт уральской природы! Вот это сюрприз! Новый год называется...» Темно. Лишь на потолке мерцает пятно от голубого ночника, и длинные тени живыми бесами пляшут на стене. Дождь стучит зиме назло и неизвестно, когда он уймется. За стенкой и за дверью слышно похрапывают и покашливают соседи. Голая осина жалобно скрипит на ветру. Всё это сливается в заунывную песню, которая наводит тоску. А Груне уже и спать не хочется. На душе и, правда, с утра тоска невыносимая. Ей кажется, что она стала маленькой, никому не нужной девочкой. Груня забралась под одеяло и неожиданно для себя заплакала...

Но вот дождь за окном, наконец, угомонился. Посерело небо. Тени и синее пятно на потолке растаяли. Занимался день.
Тренькнул телефон:

– ...Грунь... привет... как ты? Видишь, что на улице творится? Ты хорошо слышишь меня? Сейчас вон по радио говорят, что циклон пришёл. Говорят, бывает такое на Урале. А мы и без них знаем!

– Кир... мне... плохо... – тихо сказала Груня, – понимаешь? – она дрожащими пальцами перебирала телефонный шнур, – без тебя плохо... Кирилл... какие найти слова, чтобы ты понял, наконец, а? – она сдавленно прошептала: – Мне не важно, понимаешь...

– Грунь... – не выдержала трубка, – я всё понял. Прости дурня... Прощаешь?

– Ладно... чего уж...

– Па-ап, дай трубку! Тёть Грунь! Здрассьте! Это я, Костя! Узнали? Тёть Грунь, мы тут с моей Лариской на стол собираем. Ёлку вот будем наряжать... приходите, а? Мы все вас приглашаем. По-семейному Новый год и отметим. Придёте?..
Звенел морозец. Резвились стылые пушинки. За окном позвал знакомый "Жигулёнок". Груня вышла на улицу. Сочной капустой хрустел под ногами наторенный снег. Груша села в машину и отбыла... в счастливую неизвестность.

Конечно, свадьбу гуляли всем курятником! И так было весело!

______________
Фрагмент романа-книги "Любовь в курятнике", по которому создан художественный фильм "Искренне Ваша"