Как Узурпатор присягу принимал

В одной стране жил и правил... ээээ, Узурпатор. Это раньше он назывался президентом, когда его действительно избирали демократическим путем. Но это было так давно, что уже мало кто и упомнит то время. Даже придворные историки осторожно обходили этот период, опасаясь ненароком упомянуть слово «выборы» в его первоначальном значении. Трудно было подсчитать, сколько лет и сколько раз этот человек находился у власти. За это время утекло очень много воды, а вместе с ней — золотовалютный запас государства, сотни государственных предприятий, тысячи гектаров лучших земель и миллиарды народных денег, каким-то удивительным образом осевших в карманах самого Узурпатора, его многочисленных родственников, друзей, любовниц, соседей по даче и прочих лиц, случайно оказавшихся рядом с государственной кормушкой.
За годы своего правления он успел распродать направо и налево природные богатства страны, набраться врагов среди бывших друзей и приобрести друзей среди вчерашних врагов. Это вообще было его удивительной особенностью. Если вчера какой-нибудь министр клялся в вечной преданности, то завтра он уже сидел в тюрьме как государственный изменник. А если вчерашний изменник успевал вовремя признать мудрость Узурпатора, то вскоре вновь занимал высокий кабинет, получал государственную награду и становился патриотом первой степени. При дворе давно уже никто не удивлялся подобным превращениям. Здесь политические убеждения измерялись исключительно толщиной конвертов и размером банковских счетов.

Но главным богатством Узурпатора были вовсе не деньги. Деньги можно украсть, потерять или спрятать. Гораздо ценнее была власть. Именно ради нее он содержал огромную армию полицейских, сотрудников спецслужб, солдат внутренних войск, наружных войск, тайной полиции, явной полиции и еще бог знает каких силовых подразделений, названия которых постоянно менялись, чтобы народ не успевал их запоминать. Официально все они существовали для борьбы с преступностью, терроризмом и иностранными шпионами. На практике же охотились главным образом за журналистами, оппозиционерами, правозащитниками, блогерами, студентами и пенсионерами, которые по недомыслию позволяли себе задавать вопросы о том, почему жизнь в стране становится все хуже, а дворцы правящей верхушки — все роскошнее.
Не меньшей опорой режима была многотысячная чиновничья рать. Это было удивительное сословие. Его представители не производили ни хлеба, ни одежды, ни машин, ни лекарств. Они вообще ничего не производили, кроме бесконечных бумаг, разрешений, запретов, лицензий, справок, печатей и подписей. Однако именно они каким-то непостижимым образом жили богаче всех остальных. Простому человеку требовались годы тяжелого труда, чтобы купить старенький автомобиль. Чиновнику достаточно было один раз поставить нужную подпись. Маленький чиновник воровал понемногу. Средний — уже вагонами. Большой — областями и министерствами. А самые высокопоставленные давно перестали мыслить тысячами или миллионами. Они мыслили исключительно государственными бюджетами.

Сам Узурпатор давно состарился. Его суставы скрипели громче дворцовых ворот, зрение ухудшилось настолько, что народ он видел исключительно через телевизионную камеру, а память оставалась удивительно избирательной: он прекрасно помнил всех своих врагов, но совершенно забывал собственные обещания. Врачи ежедневно приносили ему чемодан таблеток, однако самым главным лекарством от старости он считал власть. Потерять ее означало признать, что он такой же смертный человек, как и все остальные. А с этим Узурпатор согласиться никак не мог.
Понятно, что уходить на пенсию он не собирался...

Давно зашкалили все мыслимые и немыслимые сроки пребывания Узурпатора у власти. Придворные юристы, которые до этого много лет успешно доказывали, что белое — это черное, а черное — исключительно белое, окончательно зашли в тупик. Они уже переписали Конституцию несколько раз, внесли в нее столько поправок, что первоначальный текст стал напоминать старый ковер, весь заштопанный разноцветными заплатками. Затем были написаны разъяснения к поправкам, комментарии к разъяснениям, а потом и толкования комментариев. Но даже самые искусные законники, привыкшие находить в любом законе то, чего там никогда не было, вынуждены были признать: никаких законных оснований для очередного продления полномочий Узурпатора больше не существует.
Но разве подобные мелочи могли остановить человека, который давно считал себя выше и Конституции, и законов, и самого здравого смысла?
— Раз нельзя продлить власть по закону, — рассудил Узурпатор, — значит, надо сделать это демократическим путем.

И он назначил очередные всенародные выборы.
Газеты неделю рассказывали о торжестве демократии. Телевидение круглосуточно показывало счастливых избирателей, которые почему-то все были похожи друг на друга и говорили одними и теми же словами. Министры хвалили мудрость Узурпатора, политологи восхищались высоким уровнем народной поддержки, а придворные социологи уверяли, что рейтинг главы государства настолько велик, что его невозможно измерить никакими приборами.
На следующее утро дверь кабинета распахнулась, и внутрь почти вполз руководитель Главного избирательного комитета.
Это был человек редкой государственной ценности. За многие годы службы он настолько привык исполнять чужую волю, что давно разучился иметь собственную. Его позвоночник приобрел врожденную способность изгибаться под углом девяносто градусов при виде любого начальника. Глаза всегда выражали преданность, рот — готовность согласиться с любым приказом, а руки автоматически подписывали любые документы, не утруждая голову чтением их содержания. Ходили слухи, что однажды он поставил подпись даже на чистом листе бумаги, решив не терять времени в ожидании текста.

Остановившись у двери, председатель ГИКа согнулся в глубоком поклоне.
— Господин Узурпатор, у меня для вас две новости. Правда, одна плохая, а другая хорошая.
Узурпатор только что закончил поздний завтрак. Он до отвала набил себе брюхо устрицами, ракушками, свиными отбивными и каким-то заморским деликатесом, название которого не могли выговорить даже придворные повара. Запив все это бутылкой джина с содовой, он лениво развалился в кресле и благодушно махнул рукой.
— Начинай с хорошей.
Председатель расплылся в улыбке.
— От всей души поздравляю вас! Я уже подписал итоговый протокол. Согласно ему вы одержали блестящую победу на выборах и еще на десять лет становитесь главой государства.

Узурпатор довольно икнул, погладил себя по животу и самодовольно ухмыльнулся.
— Великолепно... А плохая новость?
Председатель виновато опустил глаза.
— Видите ли... за вас никто не проголосовал.
— Что значит — никто?
— Совершенно никто, ваше... то есть господин Узурпатор. Ни один человек.
— Не может быть!
— Даже министры.
— Негодяи!
— Даже губернаторы.
— Предатели!
— Даже генералы.
— Изменники!
— Даже ваши полицейские.
— Всех разжаловать!
— И... даже чиновники.
— Не верю!
Председатель совсем съежился.

— Если быть до конца откровенным... даже члены нашего Главного избирательного комитета проголосовали против вас. Я один не голосовал вообще, потому что всю ночь подсчитывал результаты.
Лицо Узурпатора побагровело. Он вскочил с кресла с такой прытью, какой от него давно никто не ожидал. Из его уст посыпались такие слова, что придворный попугай, сидевший в золотой клетке, покраснел, спрятал голову под крыло и поклялся больше никогда не повторять человеческую речь.
Немного успокоившись, Узурпатор ударил кулаком по столу.
— Чтобы никто не смел пикнуть против моей власти! Сегодня же проведем инаугурацию! Немедленно! Чтобы после обеда я уже считался официально избранным президентом республики. Не успеете — головы полетят!
Руководитель Главного избирательного комитета так низко поклонился, что едва не коснулся носом ковра, после чего пулей вылетел из кабинета раздавать распоряжения.

Во дворце поднялась страшная суматоха.
Министры носились по коридорам, сталкиваясь лбами. Церемониймейстеры судорожно вспоминали текст государственного гимна. Телевизионщики спешно устанавливали камеры. Придворные портные гладили парадный мундир Узурпатора. Начальник караула строил солдат, требуя, чтобы они радовались как можно убедительнее.
Никто не смел возражать.
Все прекрасно помнили, что в личном кабинете Узурпатора на специальных дубовых стендах висела жуткая коллекция — искусно засушенные головы тех, кто когда-либо плохо выполнил его приказ, не вовремя доложил новости или, чего доброго, осмелился иметь собственное мнение.
Поэтому во дворце давно существовало неписаное правило: лучше выполнить любой, даже самый безумный приказ, чем однажды самому превратиться в музейный экспонат.

Ровно через два часа главный зал Диктаторского дворца был переполнен. Казалось, сюда согнали всех, кого только можно было согнать. Толпа журналистов, дипломатов, министров, генералов, депутатов, народных артистов, заслуженных учителей, почетных хлопкоробов, академиков, спортсменов и прочих придворных деятелей заполнила каждый угол огромного помещения. Государственное телевидение уже приготовилось вести прямую трансляцию исторического события. Придворная челядь возбужденно перешептывалась, заранее репетируя восторженные аплодисменты. Почетный караул застыл в парадной форме, выпятив грудь и втянув животы так сильно, словно собирался не отдавать честь, а участвовать в соревнованиях по строевой гимнастике.

Узурпатор не заставил себя долго ждать. Под звуки торжественного марша он важно вошел в зал, сверкая золотым шитьем своего мундира, увешанного таким количеством орденов, что со стороны казалось, будто на грудь ему случайно прикрепили крышку от старинного сундука с драгоценностями. Медленно, с достоинством человека, искренне считавшего себя подарком судьбы для всего человечества, он подошел к трибуне.
На специальной бархатной подставке лежала огромная книга — Конституция страны.
Согласно древнему церемониалу, Узурпатор должен был положить на нее правую руку и торжественно произнести клятву верности народу и государству.
Руководитель Главного избирательного комитета, державший в руках огромный букет цветов, торжественно выступил вперед и, подняв ладонь, призвал присутствующих к полной тишине. Во дворце воцарилось такое молчание, что было слышно, как где-то в углу одинокая муха отчаянно пыталась выбраться через закрытое окно.

Узурпатор важно подошел к трибуне, расправил плечи и торжественно возложил левую руку на огромную книгу Конституции. Затем откашлялся, собираясь произнести первые слова присяги. Но не успел он раскрыть рот, как произошло нечто совершенно невероятное.
Конституция вдруг задрожала, подпрыгнула, словно ее ударило электрическим током, выскользнула из-под волосатой ладони Узурпатора и неожиданно тоненьким, но удивительно звонким голосом закричала:
— Не смей, подлец! Не прикасайся ко мне!
По залу пронесся испуганный вздох. Книга сердито захлопала страницами, будто хлопала крыльями.
— Ты нарушал меня долгие годы! Ты рвал мои статьи, переписывал главы, вычеркивал права народа, добавлял себе полномочия, а теперь еще смеешь приносить на мне присягу? Не выйдет! Я не позволю использовать себя для такого беззакония!
С этими словами Конституция ловко соскочила с подставки, шлепнулась на пол и неожиданно быстро засеменила к выходу, перебирая переплетом, словно ногами.

— Держите ее! — завопил председатель Главного избирательного комитета.
В ту же секунду к беглянке бросились чиновники, депутаты, министры, почетный караул, охрана и даже несколько дипломатов, решивших, что так положено по дипломатическому протоколу.
Конституция оказалась удивительно проворной. Она ловко проскакивала между генеральскими сапогами, перепрыгивала через лакированные туфли министров, проскальзывала под длинными платьями придворных дам и всякий раз, когда чьи-нибудь руки почти хватали ее, резко меняла направление.
Поднялась страшная суматоха. Караульные сталкивались лбами. Министры наступали друг другу на ноги. Председатель ГИКа споткнулся о собственный живот и с громким стоном растянулся на ковровой дорожке.
Журналисты растерянно смотрели то на убегающую Конституцию, то на главного режиссера телевизионной трансляции.

— Показывать? — шепотом спросил один оператор.
— Не знаю...
— А если потом расстреляют?
— А если не покажем — тоже расстреляют...
В конце концов режиссер махнул рукой.
— Показывайте... только без звука!
Поэтому вся страна увидела удивительные кадры: по главному залу Диктаторского дворца стремительно неслась Конституция, а за ней, тяжело дыша и размахивая руками, мчались министры, генералы и чиновники.
Через несколько секунд книга юркнула за тяжелые дубовые двери и бесследно исчезла.
В зале повисла такая тишина, что можно было услышать, как испуганно тикали наручные часы иностранных дипломатов.

Внезапно тишину разорвал бешеный рев Узурпатора.
— Идиоты! Болваны! Дармоеды! Немедленно принесите мне другую книгу! Никто не помешает мне стать президентом! Никто!
Все бросились исполнять приказ. К счастью, во дворце на подобный случай всегда хранился Коран. Хотя никто не помнил, когда Узурпатор открывал его в последний раз, придворный протокол допускал принесение присяги и на Священном Писании.
Через минуту книгу торжественно внесли в зал и осторожно положили на бархатную подставку.
Узурпатор презрительно хмыкнул.
— Ну, эта-то не убежит...
Он подошел, поднял свою тяжелую, заросшую густыми волосами руку, покрытую старческими пятнами, и с важным видом опустил ее на зеленый переплет.

Телеоператоры мгновенно взяли крупный план. Но в ту же секунду раздался глубокий человеческий голос. Он звучал спокойно, но так властно, что даже генералы непроизвольно вытянулись по стойке «смирно».
— Ты — нечестивец.
Узурпатор вздрогнул.
— Ты смеешь касаться меня руками, запятнанными кровью невинных людей? Ты произносишь имя Всевышнего, хотя годами жил во лжи, несправедливости и насилии? Нет... Я не позволю тебе прикрывать свои преступления Моим именем.
Едва прозвучали последние слова, как Коран внезапно вспыхнул. Не загорелся — именно вспыхнул.
Ослепительно-белое пламя взметнулось к потолку, не давая ни дыма, ни копоти. Оно было настолько жарким, что Узурпатор не успел даже отдернуть руку.
— А-а-а-а!!!
Он взвыл так громко, что хрустальные люстры жалобно зазвенели.
— Мать твою!

Размахивая обожженной рукой, Узурпатор заметался вокруг трибуны, подпрыгивая с неожиданной для своих лет легкостью и исполняя какой-то дикий танец, напоминавший одновременно румбу, ча-ча-ча, джигу и пляску шамана, наступившего босиком на раскаленную сковородку.
Придворные оцепенели. Никто не смел двинуться. Лишь придворные врачи, давно привыкшие спасать здоровье правителя после очередных приступов гнева, бросились к нему с бинтами, мазями и шприцами.
Через минуту ладонь была перевязана, сделан обезболивающий укол, а Коран уже догорел.

На бархатной подставке осталась лишь маленькая кучка серого пепла. Она лежала молча, но почему-то производила куда более сильное впечатление, чем тысячи торжественных речей.
Председатель Главного избирательного комитета осторожно приблизился. Лицо его побелело настолько, что почти сравнялось цветом с воротничком рубашки.
— Э-э-э... Ваше превосходительство... что... что теперь делать?
— Думать надо, идиот! — рявкнул Узурпатор. — Неси другую книгу!
— Но... другой Конституции нет... и Корана тоже...
Председатель судорожно сглотнул. Ему уже чудилось, как придворный палач примеряет размер его шеи.

Узурпатор тоже на мгновение представил эту приятную картину, но, вспомнив о сотнях гостей и включенных телекамерах, сдержался. Он лишь процедил сквозь зубы:
— У кого-нибудь есть хоть какая-нибудь серьезная книга?
Из толпы медленно отделилась фигура министра внутренних дел. Он шел осторожно, будто нес не книгу, а ядовитую кобру. В руках у него находился толстый, затертый, местами засохший от бурых пятен том. Это был Уголовный кодекс.
Книга выглядела так, словно пережила не одно следствие. Ее углы были сбиты, переплет заляпан кровью, некоторые страницы покрывали отпечатки грязных пальцев. Министр пользовался ею ежедневно: иногда во время допросов, иногда — чтобы особенно убедительно стукнуть по столу, а иногда и по голове слишком несообразительного подчиненного. Поэтому с этим томом он не расставался никогда.

— Вот... — дрожащим голосом произнес министр.
Председатель ГИКа молниеносно выхватил книгу, положил ее на подставку и поспешно отпрыгнул на несколько шагов. После двух предыдущих происшествий он уже ничему не удивлялся.
Узурпатор же только презрительно усмехнулся.
— Этот-то меня не подведет.
И действительно, Уголовный кодекс долгие годы был его самым надежным союзником. С его помощью сажали политических противников, запугивали журналистов, закрывали рты оппозиции и превращали любое несогласие в уголовное преступление.
Можно сказать, они были почти родственниками. Но только почти.

Едва левая ладонь Узурпатора коснулась переплета, как книга с металлическим лязгом раскрылась. Из ее середины мгновенно выдвинулись огромные стальные зубы.
Щелк! Они впились в мясистую ладонь с такой силой, что кровь брызнула прямо на страницы.
— О-о-о-о-о!!!
Такого крика стены дворца еще не слышали. Узурпатор заметался по залу, подпрыгивая, размахивая рукой и исполняя какую-то совершенно невозможную смесь румбы, джаги, ча-ча-ча и пляски дикаря, пытающегося стряхнуть с ноги голодного крокодила.
Но книга не отпускала. Наоборот. Она жадно впитывала кровь, страницы быстро краснели, а сам Уголовный кодекс вдруг заговорил низким, тяжелым голосом:
— Ты — преступник!
В зале стало холодно.
— Ты нарушил почти каждую мою статью. Ты превратил закон в оружие против закона. Ты сажал невиновных, покрывал виновных, награждал преступников и объявлял преступниками честных людей. Не ты должен приносить мне присягу. Это ты должен стоять перед судом.
Книга сильнее сжала зубы.
— Именем Закона... ты подлежишь аресту.

Наконец общими усилиями удалось оторвать Уголовный кодекс от окровавленной руки Узурпатора. Книга еще некоторое время лязгала своими стальными зубами, словно не желая отпускать добычу, но министры, генералы и несколько особо ретивых телохранителей навалились на нее всем скопом. Вырвавшись наконец, Узурпатор взвыл от боли и ярости. Его лицо перекосилось, глаза налились кровью.
— Ах ты дрянь! — завопил он и с такой силой швырнул книгу на мраморный пол, что переплет треснул.
Но этого ему показалось мало. Он стал бешено пинать Уголовный кодекс тяжелыми лакированными сапогами. Удары сыпались один за другим. Во все стороны разлетались страницы, обрывки статей, главы, разделы и приложения. Казалось, вместе с бумагой по залу летели остатки законности.

В припадке ярости Узурпатор совершенно забыл, где находится. Забыл о включенных телекамерах, о десятках иностранных дипломатов, о журналистах, старательно записывавших каждое его слово.
— Законы писаны не для меня, а для народа! — орал он, брызгая слюной. — Я выше закона! Я выше Конституции! Я сам закон! Я был, есть и буду правителем этой страны! Никто не скинет меня с трона! Какая еще демократия? Какая свобода? Народ существует для того, чтобы подчиняться!
В зале воцарилась гробовая тишина. Первым опомнился министр юстиции. Услышав столь откровенное признание, он не ужаснулся, а, наоборот, бросился подбирать разлетевшиеся страницы. За ним кинулись остальные министры, депутаты, губернаторы и чиновники. Они торопливо рвали листы на мелкие клочки, словно уничтожали опасные улики.

— Правильно! — кричал кто-то. — Зачем нам эти статьи!
— Давно пора было избавиться от этой макулатуры!
— От закона одни неприятности!
Особенно усердствовали те, кто всю жизнь клялся в верности Конституции и законности. Теперь же они с неподдельным удовольствием топтали ногами страницы, где были написаны слова «права человека», «независимый суд», «свобода слова», «равенство граждан» и прочие совершенно ненужные, по их мнению, выдумки.
Через несколько минут от Уголовного кодекса не осталось ничего. Только мелкие клочки бумаги кружились по залу, словно осенние листья.
Снова подбежали придворные врачи. Они промыли глубокие раны, наложили швы, туго перебинтовали ладонь и сделали несколько обезболивающих уколов. Узурпатор морщился, скрипел зубами, но терпел. Ему было не до боли. Он хотел как можно скорее закончить церемонию и вновь почувствовать себя единственным хозяином государства.

Председатель Главного избирательного комитета дрожал всем телом.
— Ч-что... что нам теперь делать?.. Ик... ик... — от волнения его разбила икота.
— Заканчивать инаугурацию! — зло прошипел Узурпатор. — Или вы хотите, чтобы вечером ваши головы украшали мой кабинет? Есть у кого-нибудь еще какая-нибудь книга?
В зале воцарилось молчание. Чиновники испуганно переглядывались. После Конституции, Корана и Уголовного кодекса никто не решался предложить очередную книгу. Кто знает, что она выкинет? Вдруг тоже заговорит, убежит или, того хуже, укусит?
В этот момент кто-то осторожно подтолкнул вперед директора Секретной службы. Это был один из самых темных людей при дворе Узурпатора. Именно ему поручались самые грязные дела. Если требовалось кого-нибудь оклеветать — вызывали его. Если нужно было состряпать компромат — звали его. Если требовалось организовать провокацию, подставу, незаконную прослушку, похищение, преследование или устранение слишком разговорчивого человека, директор Секретной службы неизменно отвечал:

— Будет исполнено.
О его заслугах никто официально не говорил, зато все прекрасно знали, что половина министров обязана ему своими должностями, а другая половина — своим страхом.
— Что у тебя? — рявкнул Узурпатор, насупив брови.
Директор сперва растерянно оглянулся, пытаясь найти негодяя, вытолкнувшего его вперед, но быстро понял, что спасения не будет. Он согнулся в почтительном поклоне и сладким голосом затянул привычную песню:
— Ваше превосходительство... вы мудрейший из мудрых, могущественнейший из могущественных... своим величием вы затмеваете солнце...
— Книга есть, баран? — оборвал его Узурпатор.
— Э-э-э... вообще-то есть...
— Какая?
— Не совсем... государственная... скорее... развлекательная...
— Тащи!
— Но... на ней ведь не принимают присягу...
— Это я решаю!

Директор обреченно вздохнул и протянул толстый потрепанный том. На обложке золотыми буквами было выведено: «Камасутра».
По залу прокатился приглушенный шепот. Это пособие пользовалось особым уважением в Секретной службе. Правда, изучали его сотрудники не столько ради любви, сколько ради искусства манипулировать людьми, использовать их слабости, соблазнять, шантажировать и находить самые неожиданные способы поставить человека в зависимость. Поэтому книга была зачитана до дыр.
Председатель ГИКа опасливо положил том на бархатную подставку и сразу же отпрыгнул подальше.
Все напряженно ждали. Но ничего не произошло. «Камасутра» не убежала. Не вспыхнула. Не заговорила. Не укусила. Она спокойно лежала, словно прекрасно понимала происходящее. Узурпатор торжественно положил на нее перевязанную руку и громко произнес текст присяги.
Книга не возражала. Возможно, потому, что все, что Узурпатор многие годы проделывал со своей страной, народом, законами, экономикой и государственными институтами, вполне укладывалось в образный смысл ее названия. Она, как ни одна другая, оказалась способна выдержать подобную церемонию.
Так и завершилась инаугурация.

Говорят, позже Узурпатор не раз перечитывал эту книгу. И каждый раз находил в ней новые способы обращаться с собственным народом.
Поэтому, если однажды вас ограбят чиновники, оклевещут спецслужбы, разорят налогами, посадят по надуманному обвинению или заставят молчать силой, не удивляйтесь.
Возможно, государством по-прежнему управляют вовсе не по Конституции и не по законам.
А по той самой книге, на которой когда-то один Узурпатор принес свою последнюю присягу.