Впечатление трибуны

Я — трибуна, что стоит на центральной площади. Мне много лет. Я пережила всех, кто когда-либо поднимался на меня. Дождь точил мои камни, мороз покрывал их трещинами, солнце раскаляло так, что на мне можно было жарить яичницу, но больше всего меня истоптали человеческие сапоги. Чьи только подошвы не скрипели по моим ступеням. Сколько речей я выслушала — громких, пламенных, искренних, лживых, безумных. Все они были уверены, что говорят последнюю истину. Все ошибались.

Первыми были революционеры, опоясанные пулеметными лентами. Молодые, злые, небритые, с воспаленными глазами, они размахивали кулаками и призывали народ свергнуть старый строй. Их речи были просты и понятны: виноваты правители, виноваты богачи, виноваты все, кто живет лучше остальных. Стоит только снести дворцы, расстрелять министров, развесить аристократов по фонарям — и сразу наступит справедливость. Толпа ревела от восторга. Особенно старались люмпены да пьяная матросня, которым было совершенно безразлично, кого свергать, лишь бы разрешили пограбить винные склады и богатые дома.
— Где это правительство? В отставку его! На виселицу! Долой!
И правительство действительно оказалось на виселице.
Я хорошо помню тот день. Передо мной болтались на веревках те, кто еще вчера носил золотые короны и шелковые мантии. Толпа свистела, смеялась, бросала в них тухлые овощи и требовала еще крови. Люди были счастливы. Они искренне верили, что вместе с королем повесили бедность, несправедливость и собственную глупость.

Прошло всего несколько лет. На меня поднялись уже другие люди. В серых шинелях, с орденами на груди и трубками в зубах. Лица были суровыми, усы аккуратно подстриженными, а речи — еще громче прежних. Теперь они призывали казнить тех самых революционеров, что совсем недавно стояли здесь же, на моих камнях, размахивали кулаками и обещали светлое будущее.
— Предатели! Изменники Родины! Враги народа! Шпионы!
И народ вновь был единодушен.
— В тюрьму их!
— В каторгу!
— На виселицу!
Я едва не рассмеялась, если бы умела смеяться. Люди, еще вчера кричавшие «Да здравствуют герои революции!», сегодня с тем же жаром требовали их повесить. Похоже, они любили не героев. Им просто очень нравилось кого-нибудь ненавидеть.

Потом пришли военные. Они стояли на мне в блестящих генеральских мундирах, увешанные орденами так густо, словно грудь каждого служила выставкой ювелирного искусства. Их голоса звучали уверенно и торжественно. Они рассказывали о великой исторической миссии государства, о необходимости защищать угнетенных где-нибудь за морями, освобождать пролетариев, спасать крестьян, помогать братским народам, насаждать справедливость при помощи пушек и танков. Они уверяли, что война — это почти мир, только с салютами и медалями.
После речей начинались парады. Передо мной нескончаемыми колоннами грохотали танки, ползли бронемашины, шагали тысячи солдат с одинаковыми лицами и одинаковыми винтовками. Над площадью проносились самолеты, заглушая музыку военного оркестра. Земля дрожала, окна домов звенели, а толпа восторженно кричала:
— Мы назло всем буржуям мировой пожар раздуем!

Раздули. Потом этот пожар перекинулся через границы, города, материки и океаны. Он пожрал столько домов, что дым заслонил небо, а столько людей, что кладбища перестали справляться с работой. Никому мало не показалось. Но когда война закончилась, на моей поверхности снова появилась свежая краска, словно достаточно было перекрасить трибуну, чтобы забыть о пролитой крови.
Спустя годы на меня поднялись уже люди в дорогих костюмах. Они говорили негромко, без военных выкриков, часто улыбались и уверяли, что эпоха войн закончилась.
— Хватит крови, — говорили они. — Пора заняться собственной страной. Пора строить мир, порядок и закон.
Толпа согласно кивала. Правда, очень скоро выяснилось, что виновники всех бед никуда не исчезли. Просто теперь их называли иначе.

Начались поиски наймитов, диверсантов, вредителей, коррупционеров, теневых дельцов, мафиозников и прочих удобных объяснений государственных неудач. Искали долго, но всегда находили именно тех, кого было выгодно найти.
А потом по площади проходили мирные демонстрации. Люди несли плакаты с голубями мира, топтали портреты вчерашних генералов, пинали их окровавленные знамена и дружно скандировали:
— Мир! Братство! Порядок!
Порядок действительно навели. Полицейскими дубинками, резиновыми пулями, слезоточивым газом и длинными списками запрещенного. С трибуны руководители с гордостью рассказывали о несметных богатствах, конфискованных у мафиозников, о миллионах, возвращенных государству, о победе над коррупцией, о светлом будущем, которое вот-вот наступит. Толпа хлопала, улыбалась и искренне надеялась, что теперь честным людям наконец станет жить легче.
Не дождались.

Прошло еще несколько лет. На меня вновь поднялись новые вожди. Они были уже не столь грозны, как прежние, не носили генеральских мундиров и не обещали покорить весь мир. Они говорили о великом прошлом и еще более великом будущем. Прошлое, по их словам, было героическим, настоящее — временно трудным, а будущее непременно должно было стать счастливым. Надо было лишь еще немного потерпеть.
Толпа привычно ревела от восторга.
— Выполним пятилетку за четыре года!
— Нет! За три!
— Нет! Уже завтра!
Плакаты становились все красочнее, лозунги — громче, а полки магазинов — пустее. Каждый год с трибуны рассказывали о новых трудовых победах, рекордных урожаях, перевыполненных планах и небывалом росте благосостояния. Народ внимательно слушал эти речи, а потом шел домой, чтобы отстоять трехчасовую очередь за хлебом, колбасой или сапогами. В холодильниках становилось просторнее, зато в газетах — теснее от восторженных отчетов.

— Немного потерпите! — уверяли меня стоявшие наверху. — Поднажмите! Нельзя снижать темпов!
Темпы, однако, снижались сами собой. Видимо, не читали газет. В конце концов старые руководители один за другим отправились туда, где уже невозможно выступать с речами. Некоторых заносили на трибуну под руки, потому что самостоятельно подняться они уже не могли, но спускались они все равно в сопровождении почетного караула и духового оркестра. Газеты писали о невосполнимой утрате. Народ молча стоял в очередях уже за черными лентами.

Их место быстро заняли другие. Еще вчера мало кому известные люди вдруг оказались великими мыслителями, выдающимися реформаторами и спасителями государства. Они ловко расселись по кабинетам, быстро разобрали должности, привилегии и государственное имущество, после чего поднялись ко мне.
— Все беды — от ошибок прошлого! — кричал в микрофон новый лидер в дорогой каракулевой шапке. — Мы начинаем настоящие реформы! Реформы с человеческим лицом... и другими важными частями тела! Поверьте нам! Доверьтесь нашим идеям!
Стоявшие рядом соратники дружно кивали, хлопали в ладоши и смотрели на него с таким восхищением, словно сами только что впервые услышали собственную программу.
Толпа тоже хлопала. Правда, мысли ее были совсем о другом. Кто-то подсчитывал, сколько придется дать взятки, чтобы сын поступил в университет. Кто-то размышлял, как достать автомобиль без двадцатилетней очереди. Кто-то мечтал получить разрешение выехать за границу. Кто-то искал знакомого, способного «решить вопрос». Все хотели счастья. И все почему-то надеялись, что его выдадут по распоряжению сверху.
Не дождались. Одни умерли, так и не увидев обещанного изобилия. Другие уехали искать его в чужих странах. Третьи остались и продолжали терпеливо ждать. Когда же выяснилось, что обещанное будущее опять куда-то перенесли, на трибуну поднялись новые люди.

Они объявили прежних реформаторов бездарностями. Те, в свою очередь, когда-то точно так же называли своих предшественников. Я уже перестал запоминать фамилии. Менялись лишь портреты. Речи оставались прежними.
Вот и сейчас на мне стоит очередной вождь. Толстый, рыхлый, с нездоровым лицом человека, который всю жизнь боролся не с голодом, а с перееданием. Он тяжело опирается обеими руками о кафедру, время от времени кашляет, пьет воду и грозит пальцем куда-то за горизонт.
Он говорит о независимости страны. О небывалых успехах своих реформ. О мудрой внутренней политике. О происках внешних врагов. О необходимости сплотиться. О недопустимости революций. О великом будущем, которое уже почти наступило, но почему-то опять требует от народа еще немного потерпеть.
Я слушаю его и невольно вспоминаю всех предыдущих. Тот тоже говорил о великом будущем. И тот. И тот. И даже тот, которого потом повесили прямо передо мной.
Все они обещали счастье. Все уверяли, что знают единственно правильный путь. Все клялись, что именно после них страна станет богатой, свободной и справедливой. И каждый оставлял после себя лишь новые памятники, новые кладбища и новых виноватых.

А народ вновь кричит:
— Поддержим!
— Проголосуем!
— Верим!
Я стою уже столько лет, что давно перестал различать лица. Передо мной проходит одна и та же толпа. Просто люди в ней рождаются новые. По опыту знаю: обещанное великое будущее почему-то почти всегда заканчивается кладбищами. Только памятники потом ставят другим.
Меня поражает лишь одно. Люди ничему не учатся. Они с одинаковым восторгом приветствуют тех, кто вскоре станет предметом их ненависти. Они дружно проклинают вчерашних кумиров и столь же дружно создают новых. Они свято верят каждому, кто поднимается на меня, словно сама высота придает словам мудрость, а должность — совесть.

А я стою. Молча. Я — всего лишь трибуна. Камень. Дерево. Несколько ступеней. Я не лгу. Не обещаю. Не отдаю приказов. Не отправляю людей на войны. Не собираю налоги. Не устраиваю реформ. Не выбираю вождей.
Я лишь позволяю им стоять выше остальных. И потому я давно поняла одну простую истину: виновата не трибуна, а те, кто каждый раз ищет на ней нового спасителя.
Страдаю ли от этого я? Нет.
Страдают всегда те, кто стоит передо мной.
(5 января 2007 года, Элгг)