Про льстеца

Во дворе одного могущественного султана жил Льстец. Это был человек удивительного дарования, посвятивший всю свою жизнь одному-единственному ремеслу — искусству восхвалять власть. Никто не знал, каким он был в юности, о чем мечтал и чем занимался прежде. Одни говорили, что он родился уже с поклоном вместо позвоночника, другие уверяли, что долгими годами тренировок сумел превратить обычную человеческую речь в сладчайший мед. Его язык был настолько длинным и гибким, что, казалось, не имел костей вовсе. Стоило Льстецу открыть рот, как воздух наполнялся такими нежными, ласковыми и проникновенными словами, что даже самый суровый человек невольно начинал улыбаться. Он умел назвать посредственность гениальностью, случайную удачу — проявлением высшей мудрости, а очевидную ошибку — дальновидным государственным расчетом. Слушая его, невозможно было заподозрить неискренность: каждое слово звучало настолько убедительно, что казалось рожденным в самом сердце, а не тщательно выверенным расчетом.

Но настоящим предметом гордости Льстеца был даже не язык, а позвоночник. Ради совершенства он упражнялся ежедневно многие годы. Он сгибался утром, сгибался днем, сгибался вечером, а если рядом случайно проходил кто-нибудь влиятельный, то мог поклониться и среди ночи. Со временем его тело приобрело поразительную гибкость. Он умел кланяться стоя, сидя, на ходу и даже падая. Мог согнуться так низко, что подбородок касался собственных коленей, а затылок почти лежал на пятках. Иногда казалось, будто у него вовсе отсутствуют кости, а вместо позвоночника внутри натянута мягкая веревка. Даже придворные факиры и акробаты признавали свое поражение перед этим необыкновенным искусством. Говорили, что однажды во дворце показали огромного удава, способного завязаться узлом, но, увидев поклон Льстеца, змея лишь разочарованно уползла, поняв, что ей никогда не сравниться с человеком, посвятившим жизнь подобному ремеслу.

Султан, разумеется, души не чаял в таком подданном. Каждый раз, когда Льстец начинал превозносить его имя, правитель забывал обо всех заботах. В его речах султан становился не просто государем, а величайшим из всех властителей, когда-либо ступавших по земле. Оказывалось, что древние цари лишь подготавливали мир к его рождению, великие полководцы прошлого мечтали бы служить под его началом, а знаменитые мудрецы с радостью записались бы к нему в ученики. Льстец с легкостью находил у султана сходство с легендарными предками, уверяя, что кровь великих завоевателей и пророков течет именно в его жилах. Если правитель выигрывал небольшую пограничную стычку, то это сравнивалось с покорением половины мира. Если строилась новая дорога, то Льстец объявлял ее чудом инженерной мысли, которому будут завидовать будущие поколения. И чем невероятнее звучали его слова, тем сильнее нравились они султану.

Но еще больше правитель восхищался поклонами своего любимца. Остальные придворные тоже склоняли головы, однако делали это как-то неловко, без вдохновения, словно исполняли неприятную обязанность. Их поклоны выглядели слишком человеческими. Поклон же Льстеца был настоящим представлением. Он изгибался столь грациозно, что казалось, будто перед султаном склоняется не человек, а сама преданность, принявшая человеческий облик. Иногда придворные даже переставали слушать его речь и с восхищением наблюдали за тем, в какую невероятную фигуру сложится его тело на этот раз. Султан не раз думал, что подобное мастерство требует не меньшего таланта, чем искусство поэта или полководца, а потому относился к Льстецу с особой благосклонностью, считая его человеком необычайного ума.

Поэтому Льстец жил во дворце лучше многих визирей. Когда же у султана портилось настроение, он первым делом приказывал привести своего любимого раба. Тот появлялся почти мгновенно, складывался в глубокий поклон и начинал говорить тем самым голосом, который действовал на правителя лучше любого лекарства:
— О, Ваше величество! Нет на земле государя мудрее, справедливее и великодушнее вас! Не зря весь народ благословляет ваше имя, чиновники считают за честь служить вам, а соседние державы только и мечтают о дружбе с нашим великим султанатом!
— А ты не врешь? — с некоторым подозрением спрашивал султан, хотя подобный вопрос задавал скорее по привычке.

Льстец театрально прижимал руки к груди и изображал искреннее изумление.
— Да разве возможно лгать такому великому повелителю? Посмотрите сами. Каждое утро во всех школах, медресе и государственных учреждениях поют песни в вашу честь. Ваши портреты украшают площади, улицы, рынки и дворцы. Ваши мудрые слова изучают ученики, а ученые мужи не смеют защищать свои трактаты, если в них не приведены многочисленные цитаты из ваших бессмертных речей. Некоторые даже говорят, что хорошая диссертация должна хотя бы на треть состоять из ваших мыслей. Разве хоть один король или император может похвастаться подобным?
Лицо султана постепенно расплывалось в довольной улыбке.
— Да... пожалуй, ты прав.

— И это еще не всё, государь. На каждый праздник во дворец приходят тысячи поздравительных писем, и все они печатаются в государственных летописях. А когда вы проезжаете по улицам в своем роскошном бронелимузине, весь народ почтительно склоняет головы.
Произнеся это, Льстец согнулся столь низко, что казалось, будто из земли торчат только его уши. Поднявшись, он с прежним вдохновением продолжил:
— А разве можно забыть наш главный государственный праздник, который сами жители ласково называют «Театром для одного зрителя»? Лучшие певцы, танцовщики, музыканты и актеры выступают исключительно ради вашего удовольствия. Где еще на свете найдется столь счастливое государство, как наш султанат, ставший великим лишь благодаря вашей мудрости и вашему беспримерному правлению?
После подобных разговоров султан чувствовал себя удивительно легко. Все тревоги исчезали, заботы отступали, а на лице появлялась довольная улыбка человека, окончательно уверовавшего в собственное величие. Он не скупился на награды. Достав из расшитого золотом кошелька несколько серебряных монет, султан небрежно бросал их прямо на ковер, под самый нос Льстецу. Тот мгновенно припадал к полу, с ловкостью голодной крысы собирал каждую монету, словно опасаясь, что она успеет укатиться, после чего, не осмеливаясь повернуться к правителю спиной, начинал пятиться к выходу мелкими шажками, напоминая рака, ползущего назад. Уже за дверью он распрямлялся, пересчитывал добычу и спешил в свой кабинет, где его ждали перо, чернила и чистые листы бумаги.

Работы у Льстеца всегда было предостаточно. Он сочинял восторженные статьи для придворных газет, писал торжественные речи для радио, придумывал новые титулы султану, искал среди древних летописей все более знаменитых предков, к которым можно было приписать происхождение государя. Если в стране открывался колодец, виновником этого объявлялся султан. Если удавался урожай — это было следствием его мудрой политики. Если же случалась засуха, Льстец объяснял ее тем, что солнце от волнения слишком долго любовалось величием правителя и забыло вовремя уступить место дождевым тучам. Он твердо знал: иногда султан собственноручно просматривает газеты, а значит, обнаружив очередную хвалебную статью, непременно придет в хорошее настроение и велит снова наполнить кошелек своего самого преданного слуги.

Так продолжалось долгие годы. Но однажды ночью во дворце произошло то, чего не ожидал никто. Начальник секретной стражи, человек суровый, молчаливый и беспощадный, давно привыкший решать любые вопросы не словами, а кинжалом, решил, что пришло его время. Он был похож на ночного волка: говорил мало, зато внимательно слушал всех остальных. Его лицо редко выражало какие-либо чувства, а глаза всегда оставались холодными и расчетливыми. Пока придворные упражнялись в красноречии, он изучал расположение караулов, настроение офицеров, привычки министров и слабости самого султана. Многие годы он терпеливо служил своему повелителю, одновременно собирая вокруг себя людей, готовых в нужную минуту предать хозяина ради нового господина.
В ту ночь заговорщики бесшумно открыли дворцовые ворота. Стражники, давно купленные золотом, молча пропустили их внутрь. Начальник секретной стражи вошел в покои султана, когда тот безмятежно спал, уверенный, что вся страна любит его так же искренне, как уверял Льстец. Несколько мгновений новый претендент на трон смотрел на спящего государя, затем молча обнажил меч. Удар был быстрым и точным. Голова султана покатилась по дорогому ковру, а тело так и осталось лежать на шелковых простынях, словно не успело понять, что власть покинула его навсегда.

На следующее утро столица проснулась уже в другой стране. Все газеты вышли с огромными заголовками, прославлявшими избавление народа от многолетней тирании. На первых страницах была помещена отрубленная голова бывшего султана как наглядное доказательство торжества справедливости. Журналисты, еще вчера называвшие его солнцем государства, теперь с не меньшим вдохновением рассказывали, каким жестоким, алчным и бездарным правителем он был. Оказалось, что именно он разорил казну, угнетал народ и мешал процветанию страны. На площадях начались праздничные гуляния, по улицам шли шествия, музыканты играли веселые мелодии, а государственное телевидение без перерыва транслировало концерты и торжественные речи. Нового султана величали освободителем, спасителем народа и отцом новой эпохи. Газеты сообщали, что народ единогласно избрал его своим национальным лидером, хотя никто так и не вспомнил, когда именно состоялось это единогласие.

Едва заняв трон, новый правитель принялся наводить порядок. Старых министров, визирей и чиновников одного за другим выводили из дворца. Одних отправляли в ссылку, других — в тюрьму, третьих попросту исчезали без следа. Лишь немногие сохранили свои должности. Это были люди, которые помогали начальнику секретной стражи долгие годы плести заговор, а затем открыли перед ним двери дворца в роковую ночь. Их верность была уже оплачена высокими постами.
Среди тех, кого пока не тронули, оказался и Льстец.
Однажды утром его вызвали в покои нового султана. Он вошел, как всегда, с сияющей улыбкой, но едва увидел нового хозяина трона, тут же упал ниц и попытался припасть губами к его туфле. Однако султан резко отдернул ногу.
— Так это ты распевал песни во славу прежнего правителя? — произнес он с нескрываемым презрением. — Это ты годами убеждал народ, что тиран — величайший из государей? Жалкое ничтожество! Ты продавал свою совесть за горсть серебра.

Льстец почувствовал, как по спине пробежал холод.
— Простите, Ваше величество, — поспешно заговорил он. — Я нужен и вам. Кто, если не я, сумеет прославить ваши великие дела? Кто расскажет потомкам о вашем подвиге? Кто убедит народ в вашей мудрости? Такое искусство требует долгих лет обучения. Поверьте, другого мастера вы не найдете.
Но новый султан лишь усмехнулся.
— Мне не нужны лизуны сапог. Меня будет прославлять сам народ. Ведь именно я освободил его от тирании прежней власти. Я верну людям справедливость, и они сами будут благодарить меня.
Льстец торопливо закивал.
— Народ неблагодарен, государь. Сегодня он кричит одно, завтра — другое. А вот такие люди, как я, умеют делать любовь народа вечной. Никто не согнется перед вами так низко, как я. Никто не сумеет с такой искренностью воспеть ваши заслуги. Любая власть, как дерево нуждается в воде, нуждается в лизоблюдах и подхалимах. Рано или поздно вы сами это поймете.

Султан рассмеялся.
— Ошибаешься. Любой простолюдин, любой вельможа, любой купец, солдат и богач будут падать ниц при одном моем появлении. Люди сами станут меня боготворить. Так что твое ремесло больше никому не понадобится.
Он сделал знак рукой.
— Уведите его.
Стражники схватили Льстеца.
— Ваше величество! Вы еще вспомните мои слова! — закричал тот, тщетно пытаясь вырваться. — Ни одна власть не обходилась без таких, как я!
Но его уже никто не слушал.
По приказу султана Льстеца бросили в глубокий зиндан. В сыром подземелье его встретили закоренелые преступники, давно забывшие человеческое сострадание. Они отняли у нового узника все, что тот еще имел, а затем бросили в самый темный угол. Там, среди сырости, грязи и смрада, его тело постепенно покрывали язвы, а полчища вшей день за днем терзали того, кто еще совсем недавно купался в милостях власти и считал себя незаменимым человеком при любом государе.
Прошло некоторое время. Новый султан правил уже не первый месяц и все чаще ловил себя на мысли, что народ почему-то не спешит осыпать его благодарностями. В придворных газетах его называли Освободителем, на государственных праздниках певцы воспевали его подвиги, чиновники наперебой уверяли, что простые люди готовы молиться на своего избавителя. Но почему-то сам султан никогда этого не видел. Все проявления всенародной любви происходили либо на страницах газет, либо в докладах министров. И тогда ему захотелось самому узнать правду.

Однажды он приказал запрячь роскошный бронелимузин и отправился в сопровождении многочисленной свиты по стране. Вскоре кортеж остановился возле огромного хлопкового поля, где под палящим солнцем крестьяне рыхлили землю и пропалывали грядки. Один из них, загорелый, уставший, в заплатанной одежде, не обращая внимания на поднявшуюся суматоху, продолжал работать мотыгой.
— Позовите-ка мне этого простолюдина, — приказал султан.
Стражники поспешили исполнить приказ. Они почти силой оттащили крестьянина от работы и подвели к автомобилю.
— Эй, деревенщина, — высокомерно произнес султан, выглядывая из окна, — что ты думаешь о новом правителе?

Ему уже слышались в воображении слова благодарности, пожелания долгих лет жизни и рассказы о всеобщем счастье. Однако крестьянин лишь нахмурился.
— Ничего хорошего я о нем не думаю.
Султан даже вздрогнул.
— Почему?
— Потому что он не дал нам землю в частную собственность. Как и прежний султан, забирает большую часть урожая хлопка и зерна. Заставляет покупать дорогие тракторы, которые нам не по карману. Повысил налоги. Его чиновники обирают нас, словно саранча, стражники избивают и пытают моих сыновей, а банкиры придумывают новые способы отнять деньги, заработанные нашим потом и кровью. Так скажи мне, чему я должен радоваться?
Лицо султана налилось краской.
— Как смеешь ты так говорить, неблагодарный! — вскричал он. — Разве не он освободил вас? Разве не он принес стране независимость? Вы должны склоняться перед ним каждый раз, когда видите его! Если бы не он, вы до сих пор жили бы в темноте и нищете!

Но крестьянин лишь горько усмехнулся.
— Какая еще свобода? — спросил он. — Он освободил только самого себя — от прежнего султана, которому долгие годы служил начальником секретной стражи. Себе он дал независимость от старого хозяина, а нам хозяина просто заменили на другого. Нас как держали в рабстве, так и держат. Только цепи стали тяжелее. Никогда я не согну спину перед таким правителем. Я кланяюсь лишь хлопчатнику и колосьям пшеницы, потому что они кормят мою семью. Перед властью же склоняются только те, кто живет за ее счет. Старый султан сделал нас бедными, а новый лишь глубже загнал в эту яму.
Султан ничего не ответил. Он раздраженно захлопнул дверцу бронелимузина и велел ехать дальше.
В соседнем городе он остановился возле большого завода и подозвал рабочего. Тот сказал почти то же самое.
— Нам обещали достойную жизнь, а получили мы только новые обещания. Зарплаты не хватает даже на еду, начальство богатеет, а простые люди считают каждую монету.

Потом султан поговорил с учителем.
— Школы ветшают, книг не хватает, зато портретов власти становится все больше, — ответил тот.
Врач пожаловался на отсутствие лекарств и оборудования. Торговец — на бесконечные поборы. Парикмахер — на чиновников, требующих бесплатного обслуживания. Даже дети, услышав имя нового султана, кривились и отворачивались. Везде он встречал одно и то же — усталость, раздражение и презрение.
К вечеру султан вернулся во дворец мрачнее тучи. Он приказал никого к себе не пускать, заперся в тронном зале и долго ходил взад и вперед между колоннами. В голове не укладывалось, почему народ оказался таким неблагодарным. Ведь он действительно сверг прежнего правителя, а значит, по его убеждению, уже заслуживал вечной любви.

Но никто не прославлял его. Никто не восхищался им. Никто не падал ниц. И именно это мучило его сильнее всего. Наконец султан тяжело опустился на трон и вздохнул.
— Видимо, придется вернуть Льстеца. Без сладких речей и подобострастных поклонов власть становится какой-то пресной. Пожалуй, правителю трудно жить, если никто ежедневно не напоминает ему о собственном величии. Без подхалимов плохо спится, плохо естся, плохо правится. Кто-то ведь должен убеждать меня, что народ счастлив.
В тот же день стражники спустились в глубокий зиндан и вытащили Льстеца на свет. За время заключения он сильно изменился. Лицо осунулось, одежда превратилась в лохмотья, тело покрывали следы болезней и укусов насекомых. Но стоило ему услышать, что султан возвращает его ко двору, как глаза снова оживились. Получив увесистый кошелек с серебром, он мгновенно забыл о пережитых страданиях.

Придворные лекари окружили его необычайной заботой. Они старательно лечили бывшего узника лучшими мазями и снадобьями, надеясь, что благодарный Льстец при случае замолвит за них доброе слово перед государем. Через несколько недель он снова выглядел почти так же, как прежде. Надев новый халат, расшитый серебряными и золотыми нитями, Льстец долго любовался своим отражением в зеркале, поправляя складки одежды и приглаживая бороду.
— Что ни говори, — с самодовольной улыбкой произнес он, — ни один султан, ни один эмир, ни один король, президент или иной властитель не обходился без льстецов, лжецов, подхалимов и лизоблюдов. Любая власть сначала презирает нас, потом прогоняет, а в конце концов снова зовет обратно. Потому что сладкая ложь всегда приятнее горькой правды. А уж в своем ремесле мне равных нет.

С этими словами он направился во дворец, где новый султан уже с нетерпением ждал привычных речей о безграничной любви народа, всеобщем процветании государства и смертельном страхе, который якобы испытывали перед ним соседние державы.
И Льстец действительно оказался прав. Пока власть больше любит похвалу, чем истину, возле трона всегда найдется место для тех, кто готов превратить ложь в профессию, а раболепие — в искусство. Лишь там, где правитель предпочитает слушать неискренние восхваления вместо честных слов, лесть и обман чувствуют себя как дома, а подлость становится выгодным ремеслом.
(16 июня 2007 г., Элгг)