Кирпичная дипломатия

Одного Кирпича назначили министром иностранных дел. Стал он, конечно, не за свои таланты и способности, которых у него, кстати, и не было, а потому что так решил Булыжник – президент страны. Просто ему требовались прямолинейные и твердые чиновники, которые помогали проводить каменную политику по отношению к врагам и друзьям.
Поэтому неудивительно, что министром внутренних дел был Шлакоблок, Секретную службу возглавляла Бетонная Балка, здравоохранением заведовала Скала, социальным обеспечением – Арматура, финансами – Железное Дерево, а Комитет по жилищно-коммунальной реформе возглавлял Утюг Чугунный.

Сами понимаете, какая ситуация была в стране при таких руководителях. Министерство внутренних дел умело только перекрывать улицы бетонными заграждениями и рапортовать, что преступность исчезла, потому что преступникам теперь просто негде было пройти. Здравоохранение считало лучшим лекарством закалку, терпение и гипс, причем гипс прописывали даже от насморка. Социальное обеспечение убеждало граждан, что настоящий человек обязан жить тяжело, иначе он размягчается. Министерство финансов непрерывно увеличивало налоги под лозунгом: «Чем тяжелее казна, тем крепче государство». А комитет по коммунальной реформе ежегодно принимал историческое решение начать капитальный ремонт всего сразу, после чего по всей стране одновременно перекрывали воду, отопление, электричество и дороги. Затем чиновники торжественно сообщали населению, что реформа идет успешно, хотя никто не мог объяснить, куда именно она идет.

Сам же Булыжник, глядя на весь этот бедлам, довольно кивал и повторял:
— Зато у нас твердая вертикаль.
Правда, вертикаль с каждым годом все глубже уходила в землю.
Но расскажем о новом министре. Сам Кирпич был из военных и любил плац-муштру гораздо больше дипломатии, искусства и прав человека, а в его черепке, казалось, не проходило ни единого сигнала. Поэтому говорить связно он почти не умел: в основном брюзжал, командовал и выкрикивал какие-то обрывки лозунгов, словно все международные переговоры сводились к строевой подготовке.
Едва вступив в должность, Кирпич потребовал принести архив своего предшественника. Он долго перелистывал папки вверх ногами, хмурил грани и наконец рявкнул:
— Вот почему у нас были плохие дела на внешнеполитической арене! Потому что бывший глава, Резина, проводил гибкую политику. А это неправильно и неоправданно! Это унизило нас перед всем миром! Нам нужна прямота и твердолобость во всем! Только так мы расшибем всех в лепешку и добьемся успеха!

Присутствующие дипломаты осторожно заметили, что дипломатия вообще-то и существует для того, чтобы никто никого не расшибал.
— Вот именно! — гаркнул Кирпич. — Из-за таких разговорчиков мы и проигрываем. Настоящая дипломатия должна быть как кирпич. Если не удалось убедить собеседника — значит, надо лежать тяжелее!
Чиновники переглянулись, но записали и это. В тот же день по приказу министра одному государству, находящемуся в Западном полушарии, объявили политическую блокаду и торговое эмбарго.
Недоуменные дипломаты осмелились спросить:
— Простите, господин министр, а по какой причине?
— Там ихний вождь проводит пластилиновую доктрину, — сердито буркнул Кирпич. — А мы, как известно, против пластилина во всем! Мягкость — признак бессилия и угроза безопасности!

— Но они же вообще не имеют к нам никаких претензий...
— Вот именно! Значит, что-то замышляют. Если не ругаются — значит, хитрят.
— Но они даже не являются нашими соседями.
— Тем хуже. Издалека еще удобнее вредить.
Пришлось дипломатам оформить все бумаги, хотя никто так и не понял, что именно запрещается и зачем.
Нужно заметить, что власти того государства проигнорировали кирпичную политику по отношению к ним. Они лишь пожали плечами, отмахнулись как от назойливой мухи и сказали:
— Мало ли какие придурки встречаются на свете.
И только министр торговли поинтересовался:
— А мы вообще с ними торговали?
Ему ответили:
— Нет.
— Тогда эмбарго, кажется, ничего не изменит.
— Наоборот, — возразил министр иностранных дел того государства. — Теперь они официально перестанут не торговать с нами. Видимо, для них это большое достижение.
После чего вопрос был закрыт, а местные газеты посвятили этому событию всего одну короткую заметку в разделе курьезов под заголовком: «Неизвестная страна объявила нам то, чего у нас и так не было».

А потом у Кирпича состоялась встреча с послом Великобритании. Позолоченный Подсвечник был воплощением старой дипломатической школы: изящный, отполированный до зеркального блеска, с безупречными манерами. Он говорил мягко и неторопливо, тщательно подбирая выражения:
— Вы чрезвычайно любезны, Ваше кирпичное превосходительство...
— Не соизволите ли Вы пояснить...
— Позвольте узнать, возможно ли...
Каждое его предложение было похоже на танец, в котором слова вежливо уступали друг другу дорогу.
Кирпича же подобные церемонии раздражали все сильнее. Он привык к армейской казарме, где вместо дипломатических оборотов существовали только три фразы: «Слушай!», «Выполняй!» и «Пошел вон!».

Наконец он не выдержал.
— Хватит словесную известку разводить! — гаркнул министр, так ударив кулаком по столу, что чернильница подпрыгнула. — Так будешь изъясняться в своей говенной стране! А здесь отвечай коротко и ясно на мои вопросы! Ясно? А ну-ка, встал! Упал! Отжался! Кругом! Ша-агом марш!
После чего, окончательно утратив терпение, он набросился на Подсвечник, погнул его изящные ножки, переломал все декоративные завитки, поцарапал позолоту и превратил произведение искусства в жалкую груду исковерканного металла.
Когда пострадавшего дипломата, едва державшегося на погнутом основании, вынесли из кабинета, Кирпич с чувством выполненного долга объявил его персоной нон грата.
В тот же вечер Подсвечник был выдворен из страны. За проявленную принципиальность Булыжник наградил Кирпича медалью «За верную службу».

В президентском указе говорилось: «За многолетний плодотворный труд, большой вклад в развитие экономики, повышение народного благосостояния, обеспечение мира и стабильности в республике».
Правда, никто так и не понял, в чем заключался плодотворный труд, каким образом дипломатический скандал развил экономику и почему после изгнания посла мир стал стабильнее. Но чиновники единогласно заявили, что раз так написано в указе, значит, так оно и есть. Бумага, как известно, терпит даже камни.

А дальше пошло еще круче. Иностранные послы один за другим стали проходить обязательную «аттестацию» у Кирпича. Экзамен состоял из одного вопроса: согласен ли дипломат с кирпичной внешней политикой. Если отвечал «нет», его немедленно высылали. Если отвечал «да», Кирпич подозревал, что тот лжет, и тоже высылал.
Говорили, что главу французской дипмиссии — Хрустальную Люстру — министр собственноручно разнес на тысячи сверкающих осколков, заявив, что слишком хрупкие конструкции не заслуживают международного признания. Останки Люстры в спешке отправили на родину дипломатической почтой.
Затем настал черед международных организаций. Одни были закрыты за подозрение в подготовке цементной революции. Другие — за участие в клейно-обойной подрывной деятельности. Третьи — просто потому, что их названия показались Кирпичу недостаточно каменными.
Следом закрыли военную базу Гвоздей, участвовавших в международной антитеррористической операции против опасных преступников.
— Это все маскировка! — уверял министр. — На самом деле эти западные железки хотят заменить нашего Булыжника на Тетрадь — известного оппозиционера, который сбежал за границу и теперь пишет всякие опасные мысли!

Никаких доказательств у Кирпича не было, зато подозрений имелось с избытком. После этого лишили аккредитации иностранных Микрофонов и Блокнотов, а местных журналистов стали бесконечно таскать на допросы по уголовным делам о подготовке антиконституционного переворота. Некоторые следователи искренне полагали, что блокнот сам по себе является особо опасным оружием массового сомнения.
Так постепенно Кирпич сумел добиться выдающегося внешнеполитического результата. Всех друзей он превратил во врагов. А прежних врагов убедил, что быть врагами недостаточно и следует относиться к его стране еще враждебнее. После этого министр потребовал заминировать государственную границу.
— Нечего соседям к нам в гости шастать! — заявил он.

Заодно ввели визовый режим. Официально — чтобы затруднить проникновение динамитов-террористов. На практике же террористы без особых проблем пересекали границу по тайным тропам, а визы мешали исключительно обычным людям: студентам, ученым, туристам, предпринимателям и родственникам, жившим по разные стороны рубежа.
Зато необычайно разбогатели Бетонные Столбы — пограничники — и Стальные Клещи — таможенники. Контрабанда расцвела так пышно, словно получила государственную программу поддержки.
Кирпича это нисколько не смущало. Он был искренне убежден, что защищает национальные интересы. На международных конференциях министр сидел с таким видом, будто остальные государства были обязаны благодарить его уже за одно присутствие. Он высокомерно поглядывал на коллег, упрекая их в антикаменном подходе к мировой политике.
— Дипломатия — это одна из форм военных действий! — ревел он, с грохотом ударяя сапогом по трибуне. — Нам повсюду угрожают враги! Нас хотят подчинить своей воле! Но наша страна никогда ни от кого зависеть не станет! Для этого у нас есть верные кирпичи, надежные камни и мудрый Булыжник! А вы идете на поводу у Гвоздей, Рашпилей, Топоров и, хуже всего, у Пластилина — тех, кто без конца кричит о демократии!

После этих речей в зале обычно наступала тишина. Не потому, что присутствующие были поражены глубиной мысли. Они просто пытались понять, шутит министр или действительно считает международные отношения разновидностью строевой подготовки. К своему ужасу, большинство приходило к выводу, что не шутит.
Кирпич был убежден, что настоящая демократия обязана быть исключительно каменной.
— Только каменная демократия способна защитить народ! — любил повторять он. — За ней люди стоят как за крепостной стеной: никакие враги не проберутся, никакие революции не просочатся, никакие чужие идеи не просверлят наши устои!

Постепенно в его речи появились новые политические термины. Он с важным видом рассуждал о «демократическом кирпичизме», «железобетонном демократизме» и «монолитной народной воле», будто открывал человечеству новую политическую философию.
— Пластилинизм и резиновизм — это модели для разрушительного и загнивающего Запада! — вещал министр с трибуны. — Мы же — Восток! Нас ведет мудрый Булыжник, а потому наше будущее будет крепким, тяжелым и несокрушимым!
Никто, правда, так и не понял, что означали эти мудреные слова, но государственные газеты немедленно объявили их величайшим вкладом Кирпича в мировую политическую мысль.

Однако за пределами страны эти открытия особого восторга не вызвали. Постепенно государства стали избегать встреч с Кирпичом. О скандальном министре рассказывали анекдоты в дипломатических кругах, аналитики посвящали ему закрытые докладные записки, а зарубежные газеты и телевидение регулярно выпускали сюжеты о странном чиновнике, который путал дипломатию с плац-парадом.
Вскоре его перестали приглашать на заседания региональных организаций, международные конференции, торжественные приемы и прочие мероприятия. Многие договоры и соглашения подписывались уже без участия Кирпича — просто чтобы избежать очередного скандала.
Это приводило министра в ярость.
— Да как они смеют так нехорошо с нами поступать! — визжал он, топая сапогами и брызгая слюной. — Они оскорбляют не меня — они унижают государство, которое вот-вот вступит в Неокаменный век! Нужно объявить им войну за неуважение!

К счастью для мира, дальше крика дело обычно не доходило. Желая доказать всем, кто в доме хозяин, Кирпич затеял реформу собственного министерства. Прежде всего он избавился от сотрудников, способных самостоятельно мыслить.
— Слишком умные! — объяснил министр. — Постоянно предлагают какие-то компромиссы и переговоры. А дипломат обязан не думать, а выполнять приказ!
На их место пришли люди с крепкими лбами, тяжелыми челюстями и такими же каменными мозгами, как у самого начальника. Именно они, по мнению Кирпича, лучше всего подходили для внешней политики.
Они не составляли аналитических записок, не изучали международную ситуацию и не готовили справок.
Вместо дипломатических нот посольства получали телефонные команды.

— Эй, ты, посол такого-то государства! Живо ко мне с отчетом, что вы там натворили в нашей стране!
— Передайте своему торговому советнику, чтобы через пять минут его задрюханный зад был у меня в кабинете! Будем определяться с вашей экономикой!
— Мадам, приказ Кирпича! Пусть ваш консул предъявит сведения обо всех визах, выданных нашим гражданам! К вечеру жду его лично!
И неизменная приписка:
— Неявка — лишение аккредитации и пинок под зад из страны!
Дипломаты поначалу думали, что подобные сообщения — чья-то глупая шутка. Потом поняли, что это официальный стиль нового министра иностранных дел.
Спустя несколько лет международные эксперты пришли к печальному выводу: по уровню политического развития страна все больше напоминала не современное государство, а своеобразный музей каменного века, где главным достижением считалось умение громче всех кричать о собственной исключительности.

Экономика постепенно теряла связи с внешним миром, а политика сводилась к поиску новых врагов. Тем временем сами жители государства все чаще покидали родину — кто через лесные тропы, кто через горные перевалы, кто любыми другими способами, лишь бы выбраться из царства каменной мудрости и попросить убежища у соседей.
Кирпич, однако, был искренне счастлив. Он с удовольствием потирал руки.
— Вот видите! Теперь обо мне знает весь мир!
И действительно, о нем знали.
О кирпичной дипломатии писали научные статьи как о примере того, как не следует вести международные дела. Университеты проводили конференции по политической изоляции государств. Телевидение снимало документальные фильмы, а студенты-международники разбирали его выступления как учебные примеры дипломатических катастроф.
Но Кирпич принимал любое внимание за признание собственного величия.

Булыжник тоже был доволен. Он регулярно ставил министра в пример остальным чиновникам:
— Учитесь! Вот как надо защищать государственные интересы!
Другие министры старательно перенимали каменный стиль руководства, опасаясь показаться слишком мягкими.
Через десять лет Булыжник назначил Кирпича послом в страну Гвоздей — ту самую, военную базу которой тот когда-то с позором изгнал. И там Кирпич остался верен себе.
Он продолжал общаться с принимающей стороной приказным тоном, требовал, угрожал, подозревал всех в заговорах и искренне недоумевал, почему местные чиновники перестали отвечать на его письма, а жители обходили посольство стороной.
В конце концов официальные структуры просто перестали замечать существование столь необычного дипломата.
Само государство тем временем все глубже погружалось в международную изоляцию. Никто не спешил покупать его товары. Банки отказывались предоставлять кредиты. Инвесторы предпочитали вкладывать деньги в другие страны. Культурные обмены прекращались. Туристы исчезли. Транзит грузов и транспорта был свернут.

И больше всего в этой истории страдали вовсе не Кирпич и не Булыжник. Они продолжали жить в своих крепких кабинетах, награждать друг друга орденами и произносить речи о великих победах.
Страдали обычные жители, которые не выбирали каменную дипломатию, но вынуждены были жить с ее последствиями.
Так всегда бывает, когда государством начинают управлять не люди, а кирпичи и булыжники. Камни редко чувствуют боль, зато очень хорошо умеют причинять ее другим.

(13 июля 2007 г., Элгг)