Ни о чем не жалею

Чифирь не рай, но держит.
(Гриша Северный, 1939г)

— Ну что? — с вызовом сказал Чарнота, глядя как апостол Петр перелистывает потертую папку с растекшимся инвентарным номером.

— Что «что»? — спросил Петр и в первый раз прямо посмотрел на Чарноту.

— Блудил? — спросил он и ткнул в папку перстом.

— Ну, блудил, — с тем же вызовом парировал Чарнота и постучал по столу, с удовольствием отметив, что руки не трясутся, и даже сломанный в дворовой драке, средний палец выпрямился и приобрел холеный аристократический вид.

— Эх, жалко зеркала нет, — подумал Чарнота, — выгляжу я, наверное, как Николас Кэйдж.

Впрочем это уже не имело значения: он давно уже понял, что умер и что сидеть ему здесь и разбираться придется долго.

Св. Петр продолжал перелистывать папку и тяжело вздыхать.

— Ну что Вы все вздыхаете? — спросил Чарнота. — Ну не ангел я и не апостол...

При слове «апостол» Чарнота несколько смутился и еще раз постучал по столу.

— Значит блудил и пьянствовал, — повторил Петр, словно не услышав реплик новоприбывшего

 — А это что?— и он протянул Чарноте пачку фотографий.

Чарнота подпер рукой голову, и на его лице появилось выражение утреннего похмелья.

— А я уже и забыл про это, — произнёс он, —...как же меня угораздило с такой ...

— У нас «таких» нет, — строго сказал Петр, — тут все равны.

— Но ведь грех-то не смертельный... — Чарнота посмотрел на св. Петра — Я порядки знаю...гражданин начальник, — добавил он и ухмыльнулся.

— А девочка? Как же она? — Чарнота развёл руками — Девочка на пожаре? Это учитывается?

— Учитывается, учитывается, — проворчал св. Петр. — ты все уши этой девочкой прожужжал. Гордыня в тебе взыграла — вот ты в огонь-то и полез.

— Какая разница? Гордыня - не гордыня… — начал раздражаться Чарнота, — результат есть? Что Вам еще?

— Это у вас там — результат, — сказал апостол, — а у нас... — Петр, похоже, не нашелся что сказать и снова уткнулся в папку.

— Вы что, папочку не могли найти получше? — заметил с издевкой Чарнота. — Вся затрепанная, прямо какая-то царская охранка или КГБ.

— Это не мы, а ты, — сказал вдруг Петр. — Я являюсь в понятных тебе образах.

— А что же есть? — спросил Чарнота и нахмурил лоб.

— Ничего такого, что можно было бы тебе объяснить, — ответил Петр. — Можешь считать, что ничего вообще нет.

— Это как это? А ты... то есть вы? — с деланной тревогой спросил Чарнота.

— И да и нет, — сказал Петр. — Я же уже сказал, что в понятных тебе терминах это объяснить невозможно.

— Интересно, — произнёс Чарнота, — значит, вы при жизни морочили голову неисповедимостью, и всякой другой ерундой, и теперь опять все то же самое?

— Погоди-погоди, — продолжил Чарнота, ловя ускользающую мысль. — Ну а как же Он? Он-то же как? Есть...?

— А вот это — не твоего ума дело, — сказал Петр и закашлялся. — Слишком много
вопросов задаешь.

— Хорошо, — вдруг посерьезнел Чарнота, — сколько мне за эту папочку положено?

— Лет десять...в вашем масштабе времени, — уточнил апостол.

— Что же это такое, гражданин начальник? — пародийно-уголовно заголосил
Чарнота. —Я никого не убивал, не воровал, не обманывал, разве по мелочам...

— Хватит юродствовать, — прервал его Петр. — Это тебе что? Цирк? А ведь интеллигентом себя считаешь и не сидел ни разу.

— Это Чистилище, а не Кресты, — продолжил св. Петр. — И срок этот не я, а ты сам себе назначил, душа твоя, если так тебе понятнее.

— Ну а смягчающие? — спросил Чарнота.

—Только не пожар,— скривился Петр. — Я уже это тысячу раз слышал, и это уже учтено. Давай что-нибудь новенькое.

Чарнота вернулся в ранее утро 21 апреля 2018 года. Он карабкался по дереву, держа в руке серого противного птенца. Руки дрожали с похмелья, и ему казалось, что он вот-вот упадет и сломает себе спину. Но он всё-таки долез до гнезда и осторожно положил птенца на место.

Прежде чем его пальцы разжались, Чарнота на секунду почувствовал, как маленькая оранжевая пре-душа птичьего уродца забилась в смутной радости и благодарности.

— Неплохо-неплохо...просто...скромно, — произнёс св. Петр.

— И главное, никакой гордыни тут не было. Никто этого не видел, и никому ты об этом не рассказывал, верно?

"Далась тебе эта гордыня"— Чарнота скромно промолчал.

— А что ты по этому поводу думаешь? — спросил Петр, и перед Чарнотой появился большой экран телевизора.

Это была школьная перемена в феврале 1972 года.

Кася и Фома подошли и несколько раз жестоко ударили новенького.

Того самого, с которым он вчера ходил на каток, а потом пил чай с вареньем и разговаривал с его мамой.

Чарнота был в неплохих отношениях с Фомой. Отец Фомина и отчим Чарноты, были военными и это их объединяло. Кроме того, Фома уважал Чарноту за то, что тот хорошо плавал поскольку занимался в секции водного поло.

Попросить Фому отстать было невозможно. Вообще влезать было равносильно самоубийству, потере лица и хороших отношений с Фомой.

Восьмиклассник Чарнота мгновенно просчитал все варианты, он отвернулся и сделал вид, что ничего не заметил.

Экран погас.

— Ну и что? — спросил Чарнота. — Новенький! Это что-то типа проверки на прочность. Я тоже в секции через это прошел. Дворовая Москва! Ничего не поделаешь.

— Я ни о чем не жалею. Ни о чем! — упрямо повторил он.

— Погоди-ка, — вдруг произнёс он. — А ты-то сам? Не ты ли, гражданин начальник, отрекся? Три раза! Причем до того, как петух свистнул!

Св. Петр вдруг отшвырнул папку и посмотрел Чарноте в глаза. Его зрачки прожигали душу, но Чарнота не отвел взгляд.
 
Внезапно он почувствовал, как комната сжимается в точку, и открыл глаза.

— Вы слышите меня? — переспросил врач. — Ваша биопсия отрицательна, поздравляю.

Чарнота оглядел больничную палату, пошевелил рукой, к которой была намертво прикручена иголка капельницы, и упрямо прошептал:

— Я ни о чем не жалею…